Антон Сергеев – Живой (страница 2)

— Стоять! — рявкнул кто-то, и это слово прозвучало чужим в тишине.

Существо не остановилось. Первый удар пришёлся по ногам — сухо, точно, без лишней злости. Он рухнул, ударившись плечом о пол. Второй — по шее, чтобы пресечь движения. Он попытался укусить воздух, но зубы клацнули пустоту. Его прижали коленом. Связали быстро, грубо — потому что иначе было нельзя. Он дёргался и шептал сразу на нескольких языках:

— Я не… я не… это не моё… верните… верните мне… — и вдруг: — холодно… почему так холодно…

Аналитик смотрел на него внимательно, как на вещь, которая ломается у тебя на глазах.

— Деградация глубокая, — сказал он. — Сознание расслаивается. Он не понимает, кто он.

— Они все не понимают, — ответил старший.

Связанных вытащили в коридор. Двигались осторожно: не потому что боялись, а потому что знали — в таких домах опасны даже углы и ступени. Один из «объектов» начал тихо плакать. Второй бормотал. Третий периодически смеялся, будто смешок подменял дыхание. Когда они остановились на минуту, чтобы свериться со временем, старший посмотрел на комнату, где лежал тот, что на матрасе.

— Он не переживёт транспортировку, — сказал аналитик.

— Тогда здесь.

Слова прозвучали спокойно. Почти безлично.

Оперативник сделал шаг вперёд. Не торопясь. Не как палач — как тот, кто закрывает дверь, чтобы не вошел кто-нибудь посторонний. Существо на матрасе попыталось поднять руку, но рука упала обратно.

— Я… я помню… — прошептало оно. — Там был… свет…

Оперативник не ответил…

Тишина после этого стала другой. Более плотной. Старший поднял взгляд.

— Зафиксируйте.

Аналитик записал. Почерк ровный, будто он отмечает температуру воздуха.

— Деградация подтверждена, — сказал старший. — Контроль утрачен. Угрозу представляли. Операция завершена.

Никто не спорил. Это не было праздником. Не было облегчением. Это было то, что они называли служением: тихая работа, после которой мир продолжит жить и не узнает, что этой ночью ему снова «протянули руку помощи».

Перед выходом старший задержался у порога. Он посмотрел на дом так, как смотрят на болезнь, которую нельзя вылечить, но можно сдерживать.

— Вот к чему они приходят, — сказал он. — Всегда.

Дверь закрылась. Снаружи уже светлело.

…

Как правило он жил там, где города заканчивались – на окраинах. Как сейчас, так и тысячи лет подряд. Иногда обосновывался в небольших европейских деревушках – меньше глаз, меньше вопросов кто ты и откуда. Хоть и последние десятилетия всё больше и больше контроля внедрялось со стороны государств, его это нисколько не смущало. Как говорил один из сильных мира сего: «Осел, груженный золотом, возьмёт любую крепость.» Это было применимо и к коррумпированным государственным органам современности. А золото у него водилось, причем в огромном количестве.

Правда каждые тридцать сорок лет приходилось менять локацию, документы, внешность. Иначе люди б начали задавать неудобные вопросы. Это ему удавалось без проблем.

Последние несколько десятилетий его пристанище было в одном из постсоветских мегаполисов. Район был ужасен, мрачен и глух. Старые дома, которые не сносили потому, что о них просто не забыли. Дворы без детских голосов. Провода, провисшие ниже положенного, будто тоже устали держать форму. Разбитые дороги, тёмные переулки ночью и серые днем.

Квартира была небольшой. Слишком аккуратной, чтобы быть жилой, и слишком обжитой, чтобы казаться пустой. Ничего лишнего. Никаких фотографий. Ни одного предмета, который можно было бы связать с памятью и при этом память ощущалась везде.

Он проснулся до рассвета. Это было не привычкой и не тревогой. Скорее — откликом. Как если бы где-то далеко изменилось атмосферное давление, и тело отреагировало раньше сознания.

Он лежал, глядя в потолок, пока первые машины не зашумели на улице. Их звук был ровным, будничным. Мир продолжал идти вперёд — и это его устраивало.

Он сел, поставив ноги на холодный пол, и некоторое время просто дышал. Медленно. Глубоко. Следя не за воздухом, а за тем, что остаётся после вдоха.

Это была старая практика. Очень старая. Когда-то она имела название. Потом — несколько. Сейчас ни одного - названия мешали.

Он умылся, не глядя в зеркало. Зеркала были бесполезны — они показывали форму, а форма редко говорила правду. На кухне он заварил чай. Пил медленно, без мыслей, следя только за тем, как тепло проходит внутрь и исчезает.

Свет ещё не дошёл до этого квартала. Фонари гасли неохотно, будто знали, что больше не включатся. Где-то лаяла собака. Обычное утро. Слишком обычное. И всё же что-то было не так. Он почувствовал это не как мысль — как натяжение. Тонкое, почти незаметное. Как если бы струна, натянутая веками, вдруг немного дрогнула. Он закрыл глаза. Зов. Он не пытался понять откуда. Понимание всегда приходило позже — если приходило вообще. Сейчас было важнее другое: сила. Он знал зовы. Они случались и раньше. Слабые, расплывчатые, иногда ложные. Иногда — просто отголоски тех, кто умирал и не хотел уходить в тишину. Эти он игнорировал. Всегда. Но этот… Он был другим. Не настойчивым, не агрессивным, а скорее с искусственной подоплёкой. Да, и менно искусственной. Это показалось ему странным.

Он почувствовал, как внутри что-то сдвинулось — не больно, но глубоко. Там, где он держал пустоту. Там, где не должно было быть давления.

— Не сейчас… — произнёс он вслух, и голос прозвучал чужим.

Зов не отступал и не нуждался в ответе, а просто звучал в нем. Он пил чай медленно, почти машинально. Вкус был слабым. Всё в этот момент казалось ему слабым — даже он сам. Это было плохо. Он давно не чувствовал себя слабым. Слабость означала необходимость. А необходимость — выбор.

Он подошёл к старому шкафу в коридоре и открыл его. Внутри было немного одежды, несколько предметов, которые не имели формы повседневных вещей. Металл, потемневший от времени, белый огранённый камень, гладкий, отполированный ладонями, узкая полоска ткани, выцветшая до неопределимого цвета.

Он взял камень в руку. Тепло пришло не сразу. Сначала — сопротивление, потом узнавание. Зов усилился. Теперь он чувствовал не просто зов, а его масштаб. Это были не один и не два зовущих, а десятки. Это было слишком много для обычных ситуаций.

— Странно… — тихо сказал он, и в этом слове не было злости. Только усталость.

Он начал соображать, чтобы это могло значит. Последний раз десятки зовущих собирались не за долго до второй мировой войны, дабы решить какую из сторон принять и вообще как дальше им жить в таких условиях. Он тогда проигнорировал эти собрания, как и сотни до них. Тысячи лет он сохраняет нейтралитет находясь в тени цивилизаций – он выбрал этот путь очень давно, в те доисторические времена, когда мир был един. Не было добра и зла, не было света и тьмы, не было дуальности. Но после Великого раскола он не захотел стать ни под знамёна света, ни тьмы, а остался тем кем они были изначально. Многие из его соплеменников погрязли в междуусобных войнах, в создании новых цивилизаций, в дележке мира между собой. И к чему это привело? Один за другим они почти все канули в лету. Их осталось не так много, как раньше, многие теряют свою форму – деградируют. Теперь обычные люди правят повсюду, которые ранее были лишь ресурсом, средством для поддержания жизненной силы. Слава и сила первой великой расы померкли. Лишь из исторических учебников, мифов и древних сказаний можно узнать ту малую часть того былого великолепия, могущества и величия, при этом всё в них искажено и перепутано до невозможности.

Он долго стоял в коридоре, не двигаясь, думая и взвешивая. Решение его было остаться — ничего не изменится с ним или без него. Он переживёт и это, как переживал сотни раз. Но зов не ослабевал. Он был рассчитан и на него. Приложив мысленное усилие он подавил его в своем сознании и вернулся уже остывшему чаю и глядя в окно допил его.

Следом за зовом пришло чувство пустоты. Он чувствовал это не как голод, а как разреженность — будто внутри стало слишком много воздуха. Это состояние не было опасным и затягивать с ним не стоило. Долго пустым быть нельзя. Ему срочно нужна была чужая жизненная сила.

Он оделся просто. Как человек, который собирается выйти ненадолго. Закрыл дверь. Проверил замок — не из необходимости, а из привычки. На лестнице пахло сыростью и старым деревом. Он коснулся перил — и убрал руку, словно обжёгся.

Он вышел на улицу. Небо светлело, начиналось серое утро. Не дождливое, но влажное, словно город ещё не решил, каким будет день. Он шёл медленно, не выбирая маршрут. Это тоже было частью процесса: не искать напрямую, а слушать пространство. Люди шли мимо. Их в этот час было немного. Он чувствовал их не как отдельные фигуры, а как потоки — плотные, тёплые, пульсирующие. У каждого был свой ритм, своя степень сцепленности с телом. У кого-то жизнь держалась крепко, у кого-то — уже начинала ослабевать. Он проходил мимо сильных. Молодой мужчина, быстрый шаг, ровное дыхание — слишком много напряжения, слишком много будущего. Женщина с коляской — плотный, замкнутый поток, почти не имеющий разрывов. Такие не подходили. Не потому, что было жалко. Потому что цена была бы другой. Он всегда выбирал тех, кто уже стоял на границе. Это было не правилом, а уважением.