Антон Седов – Третья версия (страница 2)

Ей было тридцать четыре года — я узнал это позже, из протокола, но в тот момент возраст ощущался именно так: не молодость, но и не зрелость, а какая-то точка перехода, когда лицо ещё сохраняет следы недавней юности, но уже несёт на себе отпечаток прожитых лет. Тёмные волосы, коротко стриженные, чуть влажные у висков — то ли от воды, то ли от пота. Одежда была домашней и неброской: простые джинсы, тёмный свитер с высоким горлом, на ногах — мягкие тапочки на войлочной подошве. Никакой косметики, никаких украшений, кроме простых серебряных серёжек в виде крошечных колец. Если бы не обстановка вокруг — опрокинутый стул, осколки, выключенный ноутбук, — можно было бы подумать, что она просто прилегла и заснула.

Но она не заснула. Её убили — методично, расчётливо, без аффекта. И тот, кто это сделал, приложил усилия к тому, чтобы всё выглядело как ссора, вышедшая из-под контроля.

Я опустился на корточки возле тела и несколько секунд просто смотрел. Следы на шее были характерны для удушения, но не хаотичные, не те, что остаются после панической борьбы, когда нападающий сжимает пальцы где придётся и давит изо всех сил, а потом ещё несколько раз — для верности. Здесь же всё было по-другому: следы расположены почти симметрично, сила давления одинаковая по всей окружности, никаких дополнительных отметин от ногтей — только ровные линии. Обычно в бытовых убийствах на почве ревности остаются множественные повреждения: синяки разной степени тяжести, царапины от попыток жертвы освободиться, кровоподтёки на костяшках нападавшего. Здесь же — почти хирургическая точность, словно убийца тренировался на чём-то или делал это не впервые, а главное — никуда не торопился.

Я поднял глаза и осмотрелся вокруг тела уже более внимательно. В метре от её правой руки, на полу возле плинтуса, валялся мужской шарф — тёмно-синий, кашемировый, с едва заметными полосками, которые проступали только под определённым углом света. Шарф был не из дешёвых: такая вещь стоит минимум половину зарплаты среднего менеджера, и её обладатель, скорее всего, помнил бы, где и когда он его оставил. Рядом с шарфом лежал телефон — смартфон в тонком чёрном корпусе, экран которого был разбит, но не вдребезги, не паутиной от множественного удара, а одним точным повреждением, идущим из верхнего правого угла вниз, — как будто по нему ударили единожды и с определённой силой.

— Власов, взгляни, — раздался голос эксперта, молодого парня по фамилии Григорьев, которого я знал уже пару лет и который отличался редким для нашей работы качеством: он никогда не делал поспешных выводов, но всегда подмечал странности.

Он протягивал мне прозрачный пластиковый пакет, внутри которого лежал ежедневник в твёрдой обложке тёмно-бордового цвета. Я взял его, повертел в руках, прежде чем открыть: корешок был потрёпанный, с глубокими заломами, страницы по краям чуть пожелтели, а обложка носила следы долгого пребывания в сумке — потёртости, мелкие царапины, один угол был слегка загнут. Видно было, что вещью пользовались часто и без церемоний.

Я открыл ежедневник и начал листать.

Почерк был мелкий, убористый, но не неряшливый — такой, каким пишут люди, привыкшие фиксировать информацию быстро, но при этом системно, с внутренней дисциплиной. Записи были сделаны шариковой ручкой, в основном синей, но иногда — чёрной, с периодическими переходами цвета даже на одной странице, что говорило о том, что она возвращалась к написанному в разное время, дополняла, вписывала комментарии на поля. Никаких смайликов, рисунков или ненужных украшений — только текст, иногда подчёркнутый, иногда обведённый в рамку, иногда помеченный звёздочкой на полях.

На первой странице стояла дата, отстоявшая от сегодняшнего дня примерно на три месяца. Под датой — одна-единственная фраза:

Они думают, что я копаю под тендеры. Пусть.

Я перелистнул несколько страниц. Записи на них были разными по длине: где-то — несколько абзацев подряд, где-то — только одна строчка, но именно эти одинокие строчки, вырванные из контекста, производили самое сильное впечатление.

М. сказал, что я слишком глубоко залезла. Смешно. Я ещё даже не начинала.

И через несколько страниц, уже другим цветом, почти в самом низу:

Если я исчезну — проверьте цепочку: тендер, страховка, экспертиза. Не смотрите на личное. Личное — это дым.

Я закрыл ежедневник, но не сразу отдал его обратно эксперту, а ещё несколько секунд держал в руках, взвешивая его физическую тяжесть и сопоставляя с тяжестью написанных внутри слов.

— Увезите это отдельно, — сказал я наконец. — И ноутбук тоже. Мне нужна полная выгрузка всех файлов, переписок, удалённых сообщений — всего, что можно восстановить.

— Думаешь, не просто ссора? — спросил Григорьев, забирая у меня пакет с ежедневником.

Я не ответил, потому что ответа на тот момент у меня ещё не было, а делиться ощущениями, не подкреплёнными фактами, я не любил. Но про себя уже отметил: в этой квартире что-то не так, и это «не так» касается не способа убийства и не личности подозреваемого, а чего-то более глубокого — самого замысла. Мне казалось, что жертва знала, что её найдут. Более того — она этого хотела. И она подготовилась.

Перед тем как выйти на лестничную клетку, я ещё раз обвёл комнату взглядом — медленно, слева направо, как сканируют помещение на предмет того, что может ускользнуть при первом осмотре. Письменный стол, книжный шкаф, диван, торшер с абажуром, напоминающим перевёрнутый тюльпан, несколько картин на стенах — репродукции, недорогие, но подобранные со вкусом, — и фотография на книжной полке, которую я почему-то не заметил сразу.

Я подошёл ближе и взял рамку в руки. С фотографии смотрели двое — Елена и мужчина примерно её возраста, может, чуть моложе. Они стояли рядом, плечом к плечу, но не в обнимку и без того интимного наклона головы, который обычно бывает у влюблённых. Фон был необычным: строительная площадка, серый бетон, арматура, вдалеке — кран, силуэты рабочих в касках. И Елена, и мужчина тоже были в касках — она в синей, он в оранжевой. Оба улыбались, но по-разному: у мужчины улыбка была открытой, почти детской, широкой, а у Елены — сдержанной, уголками губ, и в этой сдержанности читалось не высокомерие, а какая-то глубокая, почти материнская нежность.

Я перевернул рамку и увидел на обороте надпись, сделанную той же рукой, что и записи в ежедневнике, — синей шариковой ручкой, слегка расплывшейся от времени:

Мы с братом. Последний объект, на котором он был жив.

Брат. Стройка. «Последний объект».

Я аккуратно, стараясь не изменить угол, под которым она стояла, поставил рамку на место. Совпадений в нашем деле не бывает — это я знал так же твёрдо, как знал, что земля круглая. Если Елена Славина потеряла брата на строительном объекте, а потом расследовала деятельность строительной компании, связь между этими фактами была не случайной, а прямой и, вероятно, болезненной.

С этой мыслью я вышел на лестничную клетку.

Там, на площадке, уже стояла соседка — женщина лет шестидесяти, в махровом халате, накинутом поверх фланелевой ночной рубашки с рисунком из мелких цветочков, и в мягких домашних тапочках на босу ногу, несмотря на холод бетонного пола. Волосы её были наспех заколоты, в руках она держала смятый платок, который то прижимала к губам, то начинала нервно скручивать в жгут. Лицо было бледным и испуганным, но не истеричным — такие свидетели обычно оказываются самыми надёжными, потому что они не додумывают и не фантазируют, а просто фиксируют то, что видели и слышали, с дотошностью человека, привыкшего замечать, как проходит жизнь за стеной.

— Доброй ночи, — сказал я без излишней сухости, но и без лишнего сочувствия. — Меня зовут Артём Власов, я следователь. Вы первой вызвали полицию?

— Да, я, — ответила она, и голос её дрогнул, но тут же выровнялся. — Я услышала крик, а потом что-то упало. Такое… тяжёлое. Я сначала подумала — может, просто телевизор, они иногда у неё громко работали. Но потом поняла, что это не телевизор.

— Во сколько это было?

— Около половины одиннадцатого. Я как раз чайник ставила, смотрю на часы — двадцать три двадцать семь. А потом почти сразу — крик. Мужской голос. И её голос — она что-то отвечала, но я слов не разобрала. Стены толстые, а говорили они не прямо у двери.

— Мужской голос был один?

Соседка задумалась — не на секунду, не для вида, а по-настоящему, будто переслушивала в голове запись того вечера. Я ждал, не перебивая. Наконец она произнесла, и в её тоне было сомнение:

— Сначала мне показалось, что один. Но потом… я потом подумала: а может, и не один.

— Почему?

— Шаги, — сказала она и сама удивилась тому, что сказала, как будто только сейчас осознала эту мысль. — Я слышала шаги. Два разных шага. Один — тяжёлый, мужской, такой, знаете, когда человек не старается быть тихим и идёт уверенно. А второй — осторожный, почти бесшумный, но полы у нас старые, скрипят, и я слышала, что кто-то передвигается очень медленно, от стены к стене. Будто этот второй боялся шуметь.

— Вы уверены?

— Нет, — честно призналась она. — Я не уверена. Это просто то, что я запомнила. Может, мне показалось. Но когда я услышала шаги, я подумала: почему один шумит, а другой старается не шуметь? Это было странно.