Антон Рай – Анатомия книжной реальности (страница 2)

«Так вот, чтобы убедиться в том, что Достоевский – писатель, неужели же нужно спрашивать у него удостоверение? Да возьмите вы любых пять страниц из любого его романа, и без всякого удостоверения вы убедитесь, что имеете дело с писателем. Да я полагаю, что у него и удостоверения-то никакого не было! Как ты думаешь? – обратился Коровьев к Бегемоту.

– Пари держу, что не было, – ответил тот, ставя примус на стол рядом с книгой и вытирая пот рукою на закопченном лбу».

Трудно представить себе более наглядное столкновение правды творчества с неправдой системы. С одной стороны – удостоверение, с другой – книга. Тому, у кого есть удостоверение, не нужно показывать книгу, чтобы пользоваться всеми благами, которое это удостоверение подразумевает. Тому, кто написал Книгу, не нужно удостоверение в том, что он Мастер. Булгаков, слишком хорошо знающий силу разного рода удостоверений, выбирает Книгу. Причем именно такую Книгу, в которой достаточно прочитать не то что пять, а и одну страницу, чтобы понять, с каким Мастером мы имеем дело. Поняв это, идем дальше:

«– Вы – не Достоевский, – сказала гражданка, сбиваемая с толку Коровьевым.

– Ну, почем знать, почем знать, – ответил тот.

– Достоевский умер, – сказала гражданка, но как-то не очень уверенно.

– Протестую, – горячо воскликнул Бегемот. – Достоевский бессмертен!

– Ваши удостоверения, граждане, – сказала гражданка».

Здесь берет верх комический эффект; повторюсь, сама ситуация просто идеальна, чтобы соединить глубочайшую глубину с комичнейшим комизмом, так что теперь Булгаков пожинает плоды сверх-удачно заданных начальных условий. В конечном счете всё возвращается на круги своя, а именно к удостоверениям. Все, что нужно бедной девушке – это удостоверения, ей нужно убедиться, что перед ней – писатели, и пропустить их в ресторан, а вместо этого ей приходится рассуждать о каком-то смутно-знакомом Достоевском.

«– Помилуйте, это, в конце концов, смешно, – не сдавался Коровьев, – вовсе не удостоверением определяется писатель, а тем, что он пишет! Почем вы знаете, какие замыслы роятся у меня в голове? Или в этой голове? – и он указал на голову Бегемота, с которой тот тотчас снял кепку, как бы для того, чтобы гражданка могла получше осмотреть ее.

– Пропустите, граждане, – уже нервничая, сказала она».

Да уж, о замыслах, которые роятся в головах Коровьева и Бегемота, девушке лучше и не знать. Между тем само «предоставление» головы Бегемота выполняет двойную функцию – с одной стороны, эта голова противопоставляется корочке, с другой, конечно же, тут доминирует комический эффект, да ведь девушка и не заслуживает ничего иного, как такого вот предоставления в качестве аргумента не книги, а головы «писателя». Одно «доказательство» взамен другого. Ну и наконец:

«Коровьев и Бегемот посторонились и пропустили какого-то писателя в сером костюме, в летней без галстука белой рубашке, воротник которой широко лежал на воротнике пиджака, и с газетой под мышкой. Писатель приветливо кивнул гражданке, на ходу поставил в подставленной ему книге какую-то закорючку и проследовал на веранду.

– Увы, не нам, не нам, – грустно заговорил Коровьев, – а ему достанется эта ледяная кружка пива, о которой мы, бедные скитальцы, так мечтали с тобой, положение наше печально и затруднительно, и я не знаю, как быть».

Несомненно, наглядность сцены была бы неполной без появления настоящего «писателя», который бы на практике продемонстрировал, что это значит – быть писателем, то есть быть обладателем вожделенного удостоверения в том, что он писатель. И мы уже знаем, что это значит – это значит, что он может беспрепятственно выпить заслуженную ледяную кружку пива. Каков писатель, такова и выгода от того, чтобы быть писателем. «И я не знаю, как быть», – но, конечно, Коровьев уже знает «как быть», и очистительный огонь уже готов обратить писательский ресторан в пепел. Такова высшая логика противопоставления подлинности фальшивке – ресторан должен сгореть, а вот рукописи не горят. Да, не приходится сомневаться, что в реальности всё будет несколько посложнее, и такого рода «рестораны» как раз стоят, а вот рукописям непросто приходится, но это уже немного другой разговор. Мы же завершили наше небольшое путешествие по одному небольшому отрывку из Книги Мастера.

Причем не забудем, что путешествие это проводилось с определенной целью, а именно с целью объяснения или, скорее, пояснения категории мастерства. Мы взяли отрывок из книги и постарались понять, можем ли мы внятно пояснить, почему мы считаем этот отрывок мастерским (или нет). Думаю, что пояснение состоялось, так что ответ на предыдущий вопрос положительный. Что же, тогда остается повторить: «Не слепые же мы в самом деле и, если писатель хорош, неужели мы этого не увидим?». Но конечно, не всё так просто. Прежде всего возникает вопрос о том, кто эти «мы» и какие конкретно произведения эти «мы» оценивают.

Во-первых, я принципиально отказываюсь рассматривать ситуацию в контексте – у каждого, мол, свой вкус, кто как считает, так и есть. Многих такой подход может утешить, но я спешу их разочаровать – сколько ни считай макулатуру литературой, литературой она не станет – если это только не «Макулатура» Чарльза Буковски. И то, что эта макулатура кому-то, ах ты боже мой, НРАВИТСЯ, ситуацию не меняет. Но, допустим, те, кому НРАВИТСЯ, продолжают упорно продолжать; продолжают затвердело твердить и твердить: а нам НРАВИТСЯ! Что в таком случае можно поделать, как можно урезонить этих любителей? Только одним способом – на уровне аргументов. НРАВИТСЯ – поясни. А само по себе – НРАВИТСЯ – это не аргумент, это первичная реакция. Конечно, тем, у кого развит вкус и нравится соответственно нечто стоящее, но развитый вкус как раз и подразумевает способность пояснить понравившееся.

Итак, всё, что нравится без пояснений, мы решительно выводим за скобки. Но и это не решает всех проблем. В частности, нерешенной остается проблема, означенная в самом начале исследования: если мы рассматриваем действительно сильных писателей, то опять-таки один нравится одному, а другой – другому, и каждый, очевидно, сможет привести свои аргументы за того или за другого, а соответственно, и аргументы против. Мало, что ли, было высказано аргументов против поэзии Пушкина? – вот уж незаменимая фигура как для похвал, так и для уничижения! А против прозы Достоевского, мало, что ли, было сказано слов? А кто не пинал Толстого?

И давайте послушаем самого Толстого, который не стеснялся высказываться в отношении собратьев по перу. Ну а раз у нас был упомянут и Пушкин, припомним хорошо известный и замечательный в своем роде разбор, который Толстой учинил одному из четверостиший Пушкина – признанному шедевру, кстати:

«А вдумайтесь только в отрывок из его «Евгения Онегина», помещенный во всех хрестоматиях для детей: «Зима. Крестьянин, торжествуя…». Что ни строфа, то бессмыслица! А, между тем, поэт, очевидно, много и долго работал над стихом. «Зима. Крестьянин, торжествуя…». Почему «торжествуя»? – Быть может, едет в город купить себе соли или махорки. «На дровнях обновляет путь. Его лошадка, снег почуя…». Как это можно «чуять» снег?! Ведь она бежит по снегу – так при чем же тут чутье? Далее: «Плетется рысью как-нибудь…». Это «как-нибудь» – исторически глупая вещь. И попала в поэму только для рифмы». (А. В. Жиркевич «Первое посещение Толстого»).

В этом отрывке для нас пока должно быть существенно именно то, что Толстой не просто возмущается Пушкиным, но пытается возмущаться аргументированно. В качестве противовеса аргументированности можно привести и обычное раздражительное высказывание Толстого, мишенью для которого стал Фет:

«Например, известный вам Фет. Человек пятьдесят лет писал только капитальные глупости, никому не нужные…». (там же).

В этой конкретной беседе Толстой никак не аргументирует своей позиции, а потому этим его высказыванием можно пренебречь. Хотя я и не сомневаюсь, что он смог бы аргументировать свою позицию, если бы захотел. Но не захотел, а потому и мы не захотим обратить внимания на его высказывание.

Что же из всего этого вытекает? Оказывается, что можно взять четверостишие Пушкина и возмущаться, можно прочитать пять страниц Достоевского и возмущаться, можно взять два тома Толстого и возмущаться на протяжении всех двух томов. Получается, что аргумент «любых пяти страниц» Писателя не работает? Но нет, я бы не стал так быстро отказываться от Булгаковского тезиса. Дело в том, что, как бы мы ни пытались, разноголосицу мнений всё равно ведь не победить (а и пытаться не надо, ведь что может быть хуже единодушия в оценочных вопросах; такое единодушие всегда может быть только из-под-палочным единодушием). При этом, какие аргументы «против» ни приводи, никто не сможет столкнуть Пушкина с его литературного пьедестала, равно как и Достоевского с Толстым. И какие аргументы «за» ни приводи, никто не сможет водрузить – во всяком случае, в историческом контексте – на этот литературный пьедестал откровенную бездарность (а вот это спорный тезис, но пока я оставлю его, как есть). Следовательно, что может входить в компетенцию человека, оценивающего текст? – только его собственная аргументация. Да, каждый «оценщик» (какое вульгарное слово! правильно говорить – «ценитель» или, скажем, – «оценивающий») должен забыть обо всем: известности или неизвестности, классичности, модернистичности или постмодернистичности автора, о всех его одиозных суждениях и поступках, в общем, обо всем, что заранее влияет на оценку – вчитаться в текст и определить, хорош он или нет, аргументировав все свои «за» и «против». А уж согласятся с его «за» и «против» – всё это не то, чтобы вторично, но всё это не имеет отношения непосредственно к вынесению вердикта. Как говорится – вынеси свое суждение (каким бы одиозным оно ни было), и будь что будет. Но сначала свое суждение выстрадай.