Антон Понизовский – Тебя все ждут (страница 71)

Хватит, подумал я. Затянули. Взял Варьку за птичьи плечи и отлепил от себя. Кое-как перекрестил:

– Благословляю тебя. Увидимся ещё, нет ли…

– Я вам письмо напишу, – бросила Варька.

Повернулась – и её сдуло таким же ветром, как до этого подняло с пола, а ещё раньше принесло в комнату и вообще в Дом Орловых…

Даже теперь, когда я это пишу, ощущаю ладонями, кожей ладоней, как будто поймал рукой птичку, хрупкую и горячую, подержал чуть-чуть – и отпустил…

Минут десять я просто сидел. Часы пробили полпервого. Вот ведь подлость какая, подумал я. Когда Варька влетела, я уже почти было задремал – а теперь ни в одном глазу… Тьфу.

Позвонил в колокольчик. Вошла Дуняша. Было видно: она устала и хочет спать. Но что поделать, работа.

– Принеси ещё свечи. Масло в лампадках есть? – спросил я, вспомнив притчу.

– Наливала намеднись…

– Ты в Бога веруешь? – сказал я неожиданно для себя и для неё.

– Как же, ваше сиятельство… – оторопела Дуняша. – Мы же русские люди…

– Да, да, хорошо… Ну, ступай.

Я подумал: Дуняшка права. Русские – стало быть, православные. В Багдаде были бы мусульмане. В Индии верили бы в слона с руками. Что-то меня во всём этом раздражало, я только не мог додумать до конца, что. Я повернулся к столу, взял перо и написал вам письмо – то самое, на которое вы так резко и несправедливо ответили.

♦

Уважаемый отец Георгий!

Только что прочитал вашу притчу «о девах».

Понимаю, что к Библии принято относиться с большим придыханием, но мне вся эта история показалась какой-то, простите, мутной.

Начать с первой строчки. «Царство небесное будет подобно десяти девам». Царство небесное – это рай, так? Почему тогда «подобно девам»? Всем девам, и умным, и тем, которые не вошли? То есть царство небесное «подобно» и глупым девам тоже? Путаница, согласитесь.

Но, по большому счёту, дело в другом. Я уже давно читаю Евангелие, как вы сказали. И я не чувствую, что эти дебри имеют ко мне хоть какое-то отношение. Извините. Но лучше честно, правда? Я думаю, это вопрос воспитания. У вас, наверно, была семья верующая. У меня нет. Совсем. Крестили меня, как всех, для порядку – вот как Дуняша сказала, «мы же русские люди».

Вы не думайте, что актёры все идиоты. Я тоже кое-что понимаю, даже в этой сумбурной притче: жених – это Бог, одни люди хорошие, их в рай пустят, плохих не пустят, – это как раз всё понятно. (Хотя к этим «хорошим» тоже большие вопросы: хорошие поделились бы маслом. Это моё мнение.) Всё понятно, только всё не о том.

Поймите, моё положение – совершенно особое. Я здесь нахожусь, в съёмочном павильоне, 24 на 7, не потому что мне так захотелось. Я, по сути, отдал свою жизнь за семью. Может, это звучит нескромно, но я считаю, что совершил подвиг. Я от всего отказался – вообще от всего! – торчу безвылазно на нескольких квадратных метрах, с людьми, которых я не выбирал, они для меня абсолютно чужие (как я уже говорил, «пауки в банке»), я с ними ничего общего не имею и иметь не хочу (кроме, может быть, одного человека). А мне приходится видеть их каждый день.

Я чувствую, что настоящего меня нет. Точнее, меня нет здесь, в павильоне. Настоящий я – где-то в хрустальном гробу, в капсуле (вы смотрели фильм «Матрица»?), лежу замороженный в летаргическом сне. Здесь – мой клон. Дубликат. Изображение на экране.

И это изображение будет делать всё, что ему напишут в сценарии. Вот только что написали: «всех водите за нос». Значит, я – не я настоящий, который спит в капсуле, а персонаж, которого я играю, будет всех водить за нос. Что это значит? Обманывать. Это же грех, правильно? Но как я могу за него отвечать? Если я просто делаю свою работу.

Напишут убить – я убью. Напишут любить родную сестру – буду любить как миленький (вы понимаете, она мне не сестра, мы актёры, мы делаем, что велят).

Видите, как всё просто.

Вопрос: зачем тогда я всё это пишу. Ну, во-первых, я просто хотел какой-то моральной поддержки. Потом вы посоветовали описать по порядку мою жизнь в «Доме Орловых». Это мне помогло убить время. На сегодняшний день я уже почти всё описал, почти догнал черепаху… то есть наоборот. Ну, вы поняли.

В общем, теперь уже вроде глупо бросать. Раз уж взялся – надо доделать.

Но если вам есть что сказать – вы скажите. Мне ваше мнение интересно, я вам благодарен за время, которое вы потратили. Но только пишите, пожалуйста, прямо, без этих восточных притч.

С уважением,

граф А. Орлов.

5

Громы, молнии и удары судьбы не заставили себя ждать.

Мы с Олей и маменькой ещё не допили утренний кофий (они обе были потрясены тем, как легко и ни с кем не посоветовавшись я отпустил Варьку: «Как же ты мог, как ты мог», – твердила Оля), – когда Ферапонт доложил о визите квартального надзирателя и экзекутора.

– Пусть войдут, – сказал я.

В гостиную вошли двое в длинных мундирах: один молодой, чуть выше среднего роста, второй, с жёлтым лицом, примерно Онуфричева возраста или чуть старше, и примерно Онуфричевой комплекции.

– Чему обязан, милостивые государи? – иронично, по-оскар-уайльдовски спросил я, отпивая из чашечки.

– По предписанию, ваше сиятельство, – вперёд выступил молодой (как потом выяснилось, экзекутор). – Составить опись.

– Ка-кую опись?! – ахнула маменька, обращаясь не к ним, а ко мне.

– Для продажи имения с аукциона, – ответил я.

Маменька повернулась к гостям, выпучила глаза:

– Как вы смеете! Перед вами герой Отечественной войны!..

У меня в памяти сразу всплыла наша самая первая встреча в этой гостиной, когда маменька древнегреческим басом ревела: «Герой!.. На колени!..» Теперь, спустя восемь месяцев, от Клитемнестры осталась бледная тень.

– Будет, маменька. Господа исполняют свой долг. Ферапонт, проводи гостей в кабинет.

– Что же это? – в тон маменьке и тоже как обвинение мне, только потише и поубедительней, проговорила Оля. – Нас выгонят из дому?

Едва ступив на арену, опытный гладиатор одним беглым взглядом окидывает противников и сразу же понимает, кто чего стоит: с кем можно будет расправиться мимоходом, а с кем придётся чуть-чуть повозиться. Это видно по стойке противника, по тому, как он держит меч, по напряжению в согнутой спине – а главное, по глазам.

Когда мы с Дуняшкой въехали в кабинет (она, как всегда, точно чувствовала настроение сцены, катила не торопясь), экзекутор, пахнувший свежим бритьём, изобразил смешанную, «двойную» пристройку: пристройку сверху, как полагалось лицу при власти по отношению к несостоятельному должнику – и одновременно пристройку снизу, как должен был мелкий дворянчик смотреть на родовитого графа (или эпизодник – на телезвезду). Уже то, что он взял на себя эту двойную задачу, показывало, что он актёр. Пусть не очень уверенно, не очень ярко – но всё же горел в нём некий внутренний огонёк.

Второй, игравший квартального, был, очевидно, вообще не актёр, а типаж из массовки. На жёлтом лице он держал одно и то же брюзгливое выражение, как будто мучился животом, – но я-то видел, что он дико боится камер, боится площадки, боится сделать или сказать не то, и от ужаса закрывается наглухо.

– Дом с каменным и деревянным строением… – диктовал молодой экзекутор, оглядываясь по сторонам, и глазки у него блестели, как у ребёнка в парке аттракционов. Он, наверное, сто раз видел по телевизору интерьер Дома Орловых, – и вот он внутри, играет с одним из ведущих актёров! (Я испытывал то же самое, когда впервые играл сцену с Паулем Целмсом.)

Старший, сидя на месте Онуфрича за конторкой, записывал.

– Имеется ли план дома, ваше сиятельство? – осведомился экзекутор. – Чертёж?

– Эй там! позовите мне Ферапонта. Ещё что-нибудь интересует вас, милостивые государи?

– Необходимо знать, сколько в доме людей.

– Хм… Ну-у… Двадцать, может быть… Тридцать…

Экзекутор взглянул на меня, как один знакомый автомобилист, когда я не смог ответить, сколько лошадей в моей «Кие».

– Должна иметься ревизская сказка, – подал голос жёлтый из-за конторки.

– Да, ваше сиятельство, распорядитесь найти в бумагах…

Как он смел диктовать мне?! Я метнул из глаз молнии… и тут вспомнил про свою лысинку. С голой макушкой молнии не помечешь. Я чувствовал её как рану, как брешь. Плешь как брешь. Я должен был защищаться не прямо, не с открытым забралом – а так, как защищается раненый. Боком, ползком, изворачиваясь, уклоняясь…

– Ферапонт, вызови сюда всех людей, кто не занят. А вы, господа, начните с Дуняши. Извольте, опрашивайте.

Эти двое переглянулись.

– Имя? – гавкнул квартальный. – Отечество, прозвище?

– Графова, – кротко сказала Дуняша. – Авдотья Васильева.

– Сколько лет тебе, знаешь?

– Двадцатый год…

Я их переключил на Дуняшку, чтобы нащупать линию поведения. Для меня как для графа это была новая ситуация – унижение, почти допрос… Зато – обстоятельства близкие и понятные зрителю. Зритель должен быть на моей стороне… Как мне действовать, как мне драться, каким оружием? Надо помнить, что я уязвим… Значит, я избегаю прямого боя. Уворачиваюсь от ударов. У меня не прямое движение, а извилистое…

– Дети есть у тебя? – давил жёлтый.