Антон Понизовский – Тебя все ждут (страница 66)
Изо всех сил проворачивая руками колёса, я вернулся к столу, схватил лист бумаги и, забыв ткнуть пером в чернильницу, написал размашисто во весь лист, так, чтобы шоуфюреры сразу увидели:
– Лёшик, спокойно, – настойчиво повторила Алка. – У тебя дома – всё в порядке, без изменений. Понял меня? Это касается других людей. Не тебя, не твоей семьи. Я тебе объясню. Повернись-ка к иконам… Молишься, думаешь о своём… В общем, дело такое: Борис Васильевич вчера умер. Ну что поделаешь. Рак желудка. Как-то всё неожиданно быстро пошло у него… Помнишь, он вначале рассчитывал на три месяца, а пришлось через месяц уже расстаться… – Вздохнула. – Уже он не мог работать. Ну всё-таки семьдесят три года, не мальчик… Не очень много, конечно, по нынешним временам… Но хоть пожил… Да, да, можешь хмуриться, переживать, молитвы только не забывай говори. Ужин тебе сюда принесём. Хмурься, хмурься…
Как будто что-то лишнее застряло в горле, мешало, мне было неудобно. Будто какой-то маленький внутренний язычок надорвался, перекосился и не хотел встать на место. Во рту был металлический вкус.
Может, меня так не встряхнуло бы, если бы этот кретин появился в любой другой день. Я был выжат до капли, я только что отработал подряд три тяжелейшие сцены: сперва сватовство корнета, потом сцена с Оленькой… Что там было?.. никак не вспоминалось… А! «Ты его любишь? – Я
– Успокоился немножко, Лёшик? Смотри, про завтра. Завтра весь день посвящён Борису Васильевичу. Я имею в виду, на канале. Всю сетку перелопатили, будем крутить фильмы с ним – и повторять наши фрагменты, конечно. А вечером – слушай меня внимательно – вечером у нас будет особый эфир. Вечер памяти. Но не траурный. Просто торжественный. Именины старого графа. Якобы. На самом деле, там именины дней через десять, но это неважно. Гостей будет не меньше, чем на первом эфире. Не бал, а торжественное собрание. Понял? Ты как наследник будешь выступать с речью. Речь очень важная. Выучи, чтоб от зубов отлетало. Выходим в супер-прайм-тайме, после программы «Время». Вся страна будет смотреть…
Под это дело я снова потребовал водки – сработало!! Мне в комнату подали ужин, и с ужином – чудесный, вол-шебный графинчик, хотя и крошечный, грамм восемьдесят-девяносто вкуснейшей водочки. Я растянул её аж на пять рюмок. Старался, наоборот, не закусывать, смаковать: сначала вкус спирта во рту, потом жар в горле, потом тепло в животе, в голове, во всём, так сказать, существе…
Перед сном пробежал свой завтрашний текст… и не понял ни слова. Не страшно, подумал я, выучу завтра на свежую голову. Лёг в душистую пряничную кровать и заснул как младенец.
Наутро голова свежей не стала. Я перечитал свои реплики во второй раз, потом в третий, в четвёртый… и пустота. Чистый лист. Как будто этот перекосившийся язычок зажал клавишу «бэкспейс»: я прочитывал слово, а оно сразу стиралось начисто.
Мне стало не по себе. С юности, даже с детства память меня ни разу не подводила.
По пятому кругу – всё то же самое. Ноль.
В сценарии постоянно мелькало, рябило перед глазами: «наш дом», «наш дом»… Я стал перечитывать ещё раз – и обнаружил, что снова скольжу по строчкам, ничего не могу закрепить.
Мне сделалось душно. Может, это инсульт? «Удар», как у старого графа? Микроинсульт?
Вроде бы голова не болела, пальцы сжимались… Только запавшая клавиша не отлипала и то, что застряло в горле, не растворялось.
Я попробовал рассудить трезво. Что такого случилось невероятного? Умер… кто? Просто партнёр по площадке. Не самый близкий мне человек.
Это произошло со мной в первый раз? Нет. Я хоронил близких родственников. И в театре партнёры по сцене болели. Один актёр умер. Ввели замену. Кстати, чувство было довольно странное: реплики все знакомые, а голос их произносит – другой… Но это несоответствие я ощущал только первые два-три спектакля, потом привык.
Я взрослый парень, мне скоро сорок, я в курсе, что человек поживёт-поживёт и в какой-то момент умирает. Что меня так потрясло?
Размышляя об этом сейчас, спустя два с лишним месяца, кажется, я понимаю, в чём дело. Я полгода прожил в маленьком замкнутом защищённом пространстве – в одних и тех же условиях, в одном и том же режиме, размеренно; с утра до вечера видя те же самые лица; зная, что будет завтра, имея сценарий – хотя бы пунктирный… Наверное, я решил (не в уме решил, не умышленно, а оно как бы само во мне утвердилось), что здесь со мной ничего не может произойти. Вернее: что бы со мной ни случилось, это игра. Старый граф умер, я его так эффектно, так страстно оплакал – но в душе-то я знал, что всё это понарошку. Я только глубже уверился в безопасности, в неуязвимости… А теперь получалось: если Борис Васильевич умер взаправду – значит, и я могу умереть? В моём ощущении безопасности словно пробили большую дыру…
Но это я теперь такой умный. Тогда я ничего такого не думал. Я просто был оглушён.
18
Вечером меня одели в парадный мундир. Я слышал музыку и неразборчивый гул голосов. Пол немного вибрировал, как всегда, когда собиралось много народу. Дуняша выкатила меня из комнаты и повезла в залу привычным маршрутом, мимо ломберной, мимо прихожей, мимо кланяющихся гостей, а я – даже не с ужасом, а с тупой тяжестью – сознавал, что толком не могу вспомнить даже первую фразу.
Из всего, что надиктовал мне кондуктор, в ушах отдавалось эхом только «наш дом», «наш дом», «на ждом», «ждом-м», «ждом-м-м», как колокол.
Въехали в залу. Все стены, все зеркала, – всё сверху донизу было в ярких свечах, как в первый вечер. Гостей и впрямь была тьма, почти все незнакомые, а в зеркалах их число умножалось до бесконечности. Все расступались передо мной. Мельком я увидел Онуфрича рядом с Варькой, кивнул им. Мы остановились и развернулись у зеркальной стены, там, где в этой стене была ниша. Зеркала были и сзади, и по бокам. Я понял, зачем было выбрано это место: чтобы и при фронтальной съёмке, и при боковой в зеркалах отражалось множество слушателей, и создавалась иллюзия, будто бы мне внимают несметные толпы.
Послышалась музыка – не такая как раньше, не танцевальная, а патетическая, похожая на какой-нибудь гимн… Постепенно все смолкли.
Я видел перед собой, мне казалось, тысячи лиц – всё больше взрослых и пожилых, не тех, что были на детских балах. Все смотрели мне в рот. Я вспомнил фразу, которую пытался выговорить старый граф: «Тебя… все ждут».
– «Дамы и господа», – произнёс голос в ухе.
– Да-мы, – на слоге «да» голос сорвался. Я было встрепыхнулся, но быстро сообразил, что это даже неплохо. У меня горе, зрители это знают. Так что наоборот, сорвался голос – и хорошо. Повторил: – Дамы… и господа! – И замолк.
– «Нелегко говорить…» – продолжил кондуктор. В его голосе я уловил напряжение: мол, так и придётся тебе диктовать каждое слово?
– Нелегко говорить о том, чтó любишь… и о том, когó любишь.
– «Я не хочу…»
Вдруг у меня в голове – или не в голове – перещёлкнуло:
– Я не хочу говорить в прошедшем времени, – продолжил я без подсказки.
Слова пришли сами. Они как пузыри поднимались из живота.
Меня всегда поражало, как это работает. После того как я слышал или прочитывал текст, он отпечатывался – не знаю, в какой сердцевине мозга, в какой подкорке, но точно глубже сознания: слова, вылетавшие у меня изо рта, были для меня почти такими же неожиданными, как для тех, кто их в первый раз слышал. Я ощущал, как горят мои щёки, горят глаза. Голос сделался звонким, победным:
– Я не хочу говорить в прошедшем времени о том, кто был… есть!.. и будет!.. главою нашего дома… пока здесь живём мы!.. его дети. Любовь!.. Уважение!.. Преданность!..
Слова были гулкие, полые, как большие блестящие ёлочные шары. Они выскакивали у меня изо рта и плыли над залом в волнах государственной музыки.
– Но самое сильное чувство к нему – благодарность!.. «Они жили в золотом веке» – так о нас с вами скажут потомки…
Я не выстреливал все шары прямо перед собой, а слегка поворачивал голову то туда, то сюда, чтобы развешивать их гирляндами, заполнять всё пространство.
– У них было согласие!.. Благополучие!.. Мир!..
Почему-то мне чудился Новый год. Может быть, оттого, что разноцветные гости и дамы в сверкающих драгоценностях напоминали ёлочные украшения. Казалось, что рот у меня огромный, как у щелкунчика, а вылетающие изо рта словеса – твёрдые, как большие орехи или даже как ядра:
– Но как мало они всё это ценили! Как мало благодарили!..
Было немного странно, что в тронной речи ни разу не называлось имя Бориса Васильевича… то есть графа Кирилла. Как будто я говорил не о нём, а о ком-то другом – и обращался не столько к игрушечным новогодним гостям, а к закадровым миллионам. Но после вчерашних бурь не было сил, да и некогда было раздумывать. Я выпуливал свои орехи, ядра и золотые шары, краем глаза видя своё отражение в боковых зеркалах. Что-то меня потянуло взглянуть, разглядеть себя поподробнее, но я не мог отвлекаться: «наш дом», «нашдом», «на ждом-м» – звенело и бухало у меня в горле.