Антон Понизовский – Тебя все ждут (страница 63)

– Чýдно, ваше сиятельство! – говорил мне художник, выглядывая из-за холста. – Пожалуйста, удержите это мечтательное выражение на лице: горделивость, надменность…

Удержать выражение гордости было нетрудно: я себя чувствовал королём.

Я рассказывал, как после папенькиной кончины, при лунном свете, внезапно себя ощутил хозяином территории. Постель, ширма с райскими птицами, книги в шкафу, моё кресло, паркет под колёсами – всё теперь принадлежало мне.

За прошедшие месяцы я погрузился глубже. Мой мир полностью ограничился декорацией. Мне больше не было тесно. Наоборот: вечером, засыпая, я чувствовал, что дом огромен, он полон смысла, полон историй, они неслышно текут и шепчут, ждут меня на страницах завтрашнего сценария. Ощущение было как в раннем детстве в дедушкиной квартире. Вот моя комната – знакомая до последней царапинки на обоях, нагретая моим дыханием, безопасная. Коридор – уже пограничная территория, холодноватая и немного тревожная. Где-то дальше другие комнаты – неизведанная страна… А уж за окнами и подавно – космическая пустыня. Что там? Какое столетие? Есть ли что-то вообще? Даже думать не стоило.

Я привык, что меня называют «граф», «ваше сиятельство», выполняют любые мои приказания и поручения, носят меня на руках – в том числе и буквально… Поначалу мне было тесно и неудобно в коляске, но через полгода я наконец-то понял – и не умом, а всем телом: это царский престол. Он и не должен быть слишком удобным.

Все вокруг могли как угодно шнырять и болтаться, а я сохранял царственное равновесие. Стоило мне положить руки на подлокотники и приподнять подбородок, как мой любимый новый сюртук (тёмно-красный) превращался в парчовую мантию, а моя золотистая шевелюра – в корону.

Я чувствовал, что сижу на престоле, когда Маврикий зачитывал мне меню: я отклонял шмур-братен и арбузный цукат, утверждал заливное из молодых голубей и мороженое с померанцевым цветом… Помните, как в самый первый вечер я чуть не упал в коридоре третьего этажа, перед дверью озвучки? Теперь что-что, а голодные обмороки точно мне не грозили.

За пятнышко на тарелке, за нерасторопность или непочтительность я мог отправить лакея рубить дрова, заниматься чёрной работой на кухне или на конюшне, мог вовсе услать обратно в деревню, и массовщика больше никто не видел, на его место брали другого.

Я не позволял Маврикию транжирить деньги на свежие огурцы, велел ждать, пока наступит сезон. За осетриной посылал не на Болотный рынок, где фунт стоил аж восемнадцать копеек, а на Полянский – там продавали на шесть копеек дешевле.

Игра игрой, а через день на столе появлялось фрикандо из осетрины – и кто мог мне сказать, что ассигнации, которые приносил в портфельчике учитель танцев Дюпор, были ненастоящими, в отличие от тех тысяч и тысяч долларов, которые якобы перечислялись на мой банковский счёт, но которых я никогда не видел, не нюхал и не держал в руках…

Вслед за Онуфричем я полюбил пересчитывать деньги, раскладывать их по стопкам, запирать в ящичек: от кредиторов как-нибудь отобьёмся, размышлял я, а на текущие расходы хватит.

Я правил своим королевством рачительно.

По пятницам и воскресеньям Дуняшка меня вывозила к гостям, ко мне подходило несколько избранных пар: мальчики шаркали, кланялись, девочки приседали. Если девочка была хорошенькая, я брал её за подбородок или трепал за щёчку, говорил несколько ободряющих слов.

15

Только в присутствии Машки престол становился как будто шатким. Она появлялась почти на каждом балу: ворковала с маменькой, с маменькиными старушками, с Ольгой, с Варей. Случалось, её приглашали, она танцевала.

Мне казалось, что я к ней привык. Но всегда чувствовал – щекой, боком, затылком, – где она, что сейчас делает. Мне было немного неловко и в то же время приятно, когда при ней мне оказывали знаки внимания как хозяину дома. Я словно невидимо ей подмигивал: мол, видала, какая я теперь знаменитость?

Однажды Машка не появилась. Весь вечер я бродил как потерянный, злясь на себя.

На следующий бал она приехала, мне сразу стало весело и легко. И в то же время досадно и унизительно: как подопытный кролик.

Ну что мне Машка?! Прошло – быльём поросло. Увидел, порадовался, удовлетворил любопытство – чего ещё? Поболтается и уедет обратно в австрийский замок. Не виделись пятнадцать лет – и ещё столько же не увидимся…

Я старался так думать. И в то же время прикидывал: есть ли какой-нибудь способ её удержать?

И почему-то мне особенно нравилось – делалось сытно, самодовольно, умиротворённо, – когда я видел Ольгу и Машку рядом.

Как-то раз, в самом конце весны, на излёте сезона (телесезон, как вы знаете, начинается в сентябре и кончается в мае), к нам, как обычно, съехалось три десятка подростков с родителями и дуэньями. Машка не танцевала. Она привезла с собой вышивку и обосновалась в синей гостиной у самовара. Я курсировал между гостями и, оказываясь неподалёку от Машки, пытался определить: рукоделие бутафорское, или она действительно научилась шить-вышивать? В юности невозможно было такое представить: Машка и что-то женско-хозяйственное, чудеса.

Ольга подсела к ней, они о чём-то заговорили с большим увлечением. Я прислушался: вспоминали то лето, когда я лежал бездыханный, между жизнью и смертью, а Машка «ходила» (то есть ухаживала) за мной. Дело было в Опалихе (теперь заложенной-перезаложенной). Однажды Ольга, которой тогда было, по сценарию, двенадцать лет, не спросясь, убежала купаться. Со дна озера били ключи, у Ольги свело ногу судорогой. Её вытащил оказавшийся рядом Митенька.

Услышав про Митеньку, я помрачнел. Мне и раньше казалось, что я его сплавил как-то слишком легко. Зачем шоураннеры снова подбросили эту тему? Спаситель Митенька, герой Митенька – последнее, что мне сейчас было нужно. Кроме того, я почувствовал ревность, когда услышал, что мои барышни говорят о нём с благодарностью.

Прощаясь с гостями, я объехал вокруг бальной залы, а когда вернулся в гостиную, речь про Митеньку больше не шла. Машка показывала Ольге полувышитый герб и объясняла, рисуя иголкой:

– Лазоревый щит, три золотые лилии и два льва…

Они обе сняли перчатки: Машка – чтобы удобнее было шить; Ольга – не знаю зачем: может, тоже принять участие. Я обратил внимание на Машкины руки – худые, тёмные и какие-то кривоватые, в сеточке мелких сухих морщинок, с большими суставами (когда она выпрямляла палец, то сустав превращался как бы в морщинистую тарелочку с выпуклыми краями), с рельефными жилами. И рядом – Олина рука, гладкая, светлая.

– Подойди к нам, Алёша, – кивнула мне Машка.

Дуняша подвезла меня ближе.

– Я скоро уеду из Москвы…

В это время в гостиную вбежала Варя и, наклонясь к Ольге, стала что-то на ухо ей рассказывать. Оля встала, взяла её под руку, они отошли в сторону.

– Мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз, – шепнула Машка. – Я приду к тебе нынче вечером.

Сердце стукнуло, и я опять разозлился на шоушоблу, на Машку и на себя.

– Ежели правда, что мосьё Хвостиков сделал тебе предложение, то скажи ему, что он дурак, вот и всё! – сказала Ольга.

– Нет, он не дурак, – ответила Варя своим скучным голосом.

Я их окликнул:

– Об чём вы?

– Видишь ли, некий корнет сделал нашей танцовщице предложение.

– У вас семейное дело. – Машка убрала вышивку в ридикюль. – Прощай, Оленька, прощай, Варя. – На меня только взглянула, мол: «Нынче вечером, помни», – и вышла.

– Чего же ты хочешь? – спросил я Варю слишком сердито и резко. Меня возмущало и обижало, что шоушушера не даёт мне работать в нормальном ритме. То месяцами мусолит одно и то же, то напихает подряд важные сцены, не успеваешь сориентироваться. Нет, нет, нельзя, чтобы раздражение просачивалось на экран, это последнее дело. Я сказал тише: – Ты влюблена в него?

– Должно быть, не влюблена.

Я не уставал удивляться: гениальная балерина, а актриса – пустое место.

– Коли так, откажи ему. – Оленька на фоне Вари была сама естественность, сама мягкость.

– Ах, Ольга Кирилловна, он такой милый, – сказала Варя.

В который раз я подумал: надо её научить зажимать диафрагму. Не может чувствовать – пусть хотя бы телом играет. Хоть минимальная иллюзия внутреннего сопротивления. Ольга пишет записочки – почему бы мне Варе не написать.

– Ну так прими предложение! – фыркнул я. – И то пора замуж идти.

– Мне его жалко… Как отказать, я не знаю…

– Я сам скажу ему. Отвези меня, Оля.

В бальной зале лакеи гасили свечи специальными колпачками на длинных ручках. Увидев нас, Ферапонт остановил процесс, выпроводил лакеев из залы, затворил двери.

Сейчас я пытаюсь представить лицо Варькиного жениха, который поспешно поднялся навстречу, – нет, на месте лица пустота. Помню только, что был небольшого росточка.

И очень хорошо помню, что Оленька встала рядом с моей коляской и положила руку мне на плечо. Так фотографировались в старину: муж сидит, а жена стоит рядом.

– Господин Хвостиков, – сказал я (иногда, чтобы как следует рассмешить зрителей, нужно быть максимально серьёзным). – Благодарю вас за честь. Но моя сестра ещё молода. Я думал, что вы обратитесь прежде ко мне. В таком случае вы не поставили бы меня в необходимость отказа.

– Виноват, граф… – пробормотал молодой человек, – но я так боготворю Варвару Кирилловну, что… Прощайте, граф. Простите меня, графиня, – и выбежал вон.