Антон Понизовский – Тебя все ждут (страница 23)
Когда я думаю про Сей Сеича, у меня в пищеводе, над диафрагмой, появляется сгусток или комок. Царапают изнутри какие-то затвердевшие складки, жёсткие и сухие.
В прошлом апреле у него нашли эту штуку в крови. Не знаю, жалуется ли он Марине – мне не пожаловался ни разу, хотя его и тошнило после лекарств, и слабость была, – только мрачнел, замолкал, уходил в свою комнату. Мне кажется, он стесняется, что заболел.
По идее, болезнь могла бы нас сблизить с ним и с Мариной – но нет. Наоборот, отдалила. Я стал бывать дома ещё реже, приходить ещё позже. На переливания с ним всегда моталась Марина. Вроде это было логично – она-то сидела дома, а я зарабатывал: когда не был занят в спектаклях, ездил с программами от филармонии, с антрепризами, брал озвучания… И в то же время чувствовал, что эта возня, мельтешня ничего не меняет, как оторвавшаяся спиралька у старой лампочки, которая уже не светит, не греет, а только трясётся, качается, быстро-быстро, бессмысленно, бесполезно, туда-сюда…
– Эй, не спите, не спите! – встряхнула меня гримёрша. – Алексей! Сядьте прямо, пожалуйста. Погримасничайте, пошевелите мимикой, чтоб силикон отошёл.
Подсунула сзади к шее холодное (ножницы), что-то отстригла – но я всё равно не до конца вернулся в реальность, наполовину был в своих мыслях. Стало светлее, и, наконец, от лица отлепили резиновую нашлёпку.
– Ну вот и всё! Смотрите, это вы изнутри.
Внутри нашлёпки была видна выемка в форме носа, выемка подбородка – было похоже на негатив фотографии. Мне показалось: с кого угодно другого можно было бы сделать слепок – получилось бы то же самое.
Из трёх стульев рядом со мной один был пуст. Ольги не было. Борис Васильевич, бледный, держал в обеих руках кружку с чаем и время от времени отпивал, глядя перед собой невидящими глазами.
Маменька сидела со сплошь забинтованной головой, только с чёрными прорезями для носа. На коленях у неё был листочек, покрытый каракулями. Она стала двигать рукой и мычать.
– Сейчас, ещё… – Гримёрша посмотрела на часы. – А, всё, всё, снимаем, уже снимаем…
Зигзагом разрезала сзади резину, стащила с маменьки толстую маску.
– Уф-ф! С того света вернулась!.. Ну что, Борьк? Прошла лента видений? Туннель видел? Свет?
– Ох, Люська, когда ж ты заткнёшься, – сказал Жуков тихо и с отвращением.
– Какие мы нежные. Какие мы впечатлительные…
Ничего не получится, думал я. Какая «любовь и нежность»? Он её презирает, она его ненавидит – за успешность, за то, что женат на женщине вдвое моложе её…
И вообще, что за нелепое сооружение – без операторов, без режиссёров?.. Всё это высосано из пальца, беспочвенно, рыхло, как тот «актёрский театр», всё это не взлетит. Не получится, потому что со мной ничего уже получиться не может. Хорошо, шоураннеры этого ещё не знают: шарахались бы от меня как от прокажённого, вместо того чтобы звать на «центральную роль».
Только бы дотянуть испытательный срок. Не погружаясь, не тратясь… Вот как Семён, – думал я, когда он вёз меня назад в комнату, – терпеть не может лишней работы, зато зубоскалит, живёт минутой, доволен…
Следующие десять дней я провёл будто бы в полусне. Ждал вечера, когда можно будет забиться под свежее, пахнущее пряником одеяло, выпрямить ноги, затекшие за день, подвигать ими и, засыпая, увидеть радужное ожерелье на аккуратной Оленькиной груди.
12
Утром шестнадцатого декабря меня разбудил вой циркулярной пилы. Стучали, бухали чем-то тяжёлым, стены гудели и сотрясались. За окном неразборчиво перелаивались голоса, и внутри дома плавал какой-то гул, будто эхо команд на военном параде.
Камердинера не было. Обычно, проснувшись, я сразу видел перед собой глумливую физиономию, а в этот раз пришлось несколько минут ждать, я даже забеспокоился. Наконец прибежал, непохожий на себя, какой-то вздёрнутый, суетливый: когда перетаскивал меня из постели в кожаный драндулет, зацепил и немного порвал рубашку.
Протиснул кресло в дверь ванной, склонился и заглянул мне в глаза:
– Прикажете затворить дверку?
Раньше не спрашивал никогда.
– Разумеется.
Закрыл дверь, вернулся ко мне, обхватил железными ручищами, пересадил из коляски на «трон». И этого тоже он никогда раньше не делал: когда дверь в ванную была закрыта, я передвигался самостоятельно. Теперь, задним числом, понимаю: Семён боялся, что и в уборной есть камеры, но не знал, где эти камеры установлены, и старался на всякий случай закрыть обзор. Я почувствовал, как он всунул мне в руку сложенный в несколько раз листочек бумаги.
– Осторожненько, ваше сиятельство. – И повторил со значением: – Осторожненько…
Установил ширму как можно ближе ко мне, почти вплотную огородил меня этими створками. Вышел.
Стараясь не шуршать, я развернул листочек.
Вернулось щекотное подростковое ощущение, как в самый первый вечер на лестнице – когда Семён хлебал запрещённое пиво, а я заполнял паузы болтовнёй: чувство, что мы заодно, мы соучастники, и страшновато немного, и радостно… Я смял листочек. Куда же его девать? Карманов в рубашке нет…
Камердинер вернулся, я под защитой ширмы отдал ему смятый комок. Семён, ничтоже сумняся, приподнял крышку «трона» и бросил комочек в ведро.
Звуки военных команд, вой пилы, стук, сверление не прекращались.
– Семён, что это за шум… на дворе?
– Не могу знать, вашес-с-ство. Нам не докладывають.
Умытый, одетый, я был вывезен в коридор. Из бальной залы слышалось почему-то:
– Шоссе, шоссе!
Обычно, когда мы подъезжали к высоким белым дверям, они распахивались (Саша заранее сообщала лакеям). В это утро нас никто не встречал. Камердинер сам открыл двери, вернулся, вкатил меня внутрь.
В зале было множество посторонних людей. В основном молодёжь. Одни в бальных костюмах, другие в оранжево-красных футболках с одинаковыми эмблемами. Пары делали танцевальные повороты, распоряжался дядька в такой же футболке; я вспомнил фильмы про американские тюрьмы, дядька вполне сошёл бы за иностранного уголовника – с челюстью, с длинным, до середины лопаток, хвостом:
– Высокие полупальцы! Куда бедро?! Шоссе налево, шос-се!
Наконец я сообразил: не «шоссе», а «шассе», специальный шаг в танце. Я когда-то знал это слово. В Школе-студии нас, конечно, учили и танцевать, и фехтовать, и петь…
– Третья! Ганчук, Неведомский, третья позиция! – Хвостатый хлопнул в ладоши.
Моё кресло подпрыгнуло, перевалилось – мы переехали провода: они были протянуты к операторской кран-тележке на рельсах. Вокруг тележки сгрудились техники или, может быть, операторы, все какие-то мешковатые, неопрятные, что-то подкручивали, поправляли…
Мне было почти оскорбительно: в моём доме толпились чужие люди, со мной не здоровались – и даже смотрели не на меня, а на танцевальную пару, которая кружилась посреди залы: атлетический молодой человек с короткой стрижкой, в белой рубашке с глубоким вырезом, в широких брюках, и миниатюрная, в чём-то вроде чёрного пеньюара, в колготках, на каблуках, – держась за руки, они пружинисто, как будто крадучись, пробегали, он подхватывал её в объятья, они проскальзывали по паркету (это, кстати, и был шаг «шассе»), изящно лягались, поворачивались симметрично и снова вместе скользили…
– Привет, Лёшик, – услышал я за плечом. Обернулся: низенькая, тяжёлая темноволосая женщина средних лет, по-деловому одетая, с кожаной папкой в руке, с большой чёрной рацией… Прошло секунды три, прежде чем я узнал в этой женщине Алку Касаткину. – Ну что, морально готов?
Лет, наверно, двенадцать назад, когда я видел Алку в последний раз, она была пухлогубой, по-прежнему не красивой, но более-менее обаятельной барышней, а теперь лицо стало каким-то твёрдым, жёстким, широким: может, из-за цвета волос? Раньше были такие взбитые, лёгкие, светло-каштановые волосики – а теперь почти чёрные, плоские… Неужели я тоже так изменился? – поду-мал я.
– К чему «готов»?
– Тебе разве Сашенька не сказала?
– Витя, Витя! – тявкала на хвостатого уголовника другая женщина, как две капли воды похожая на теперешнюю постаревшую Алку и с такой же большой чёрной рацией. – Витя, мы же с вами договорились, только закрытые танцы!
– А котильон?!. – горестно отвечал уголовник.
Я посмотрел на вторую Аллу, на первую, на вторую…
– Римма. Мой линейный продюсер, – сказала первая Алла не без удовольствия: видимо, не я первый так реагировал на её клона. – Лёшик. Только спокойно, да? Завтра выходим в эфир.
– Завтра… как завтра?!
– У «Острова» очень плохие цифры. Ну, «Остров», «Остров», сериал стоял перед нами, мы думали, два с половиной месяца простоит, а Котэ снял с эфира в один момент. Требовал, чтоб мы сегодня вышли вечером, еле выцыганили один день… Ага. Понимаю твою реакцию. Мы все в точно таком состоянии со вчера. Анонсы идут нонстопом, сейчас вот, видишь, новый снимаем, – она показала на операторскую тележку.
– Без костюмов – из кадра! Все, кто в костюмах, в кадр! – выкрикивал Алкин клон.
– Костьке вечером на спектакль, надо его отпустить… – Настоящая Алла порылась в папке, вручила мне стопку страничек. – Да! – рявкнула она уже в рацию. – Что тебе непонятно? Ольга идёт, все перед ней расступаются – всё!.. Давайте, давайте, ребятки, в темпе, – махнула нам с камердинером: мол, не задерживайте, идите.