Антон Орлов – Властелин Сонхи (страница 57)
Еще чуть-чуть, и плюнул бы, сдержался единственно из почтения – не столько к нанимателю, сколько к сумме, которую тот положил на его счет в Горнопромышленном банке.
Пересаживаясь из одной почтовой кареты в другую, Хенгеда доехала до городка с речным портом, переправилась через Ялаху, потом по молонским землям добралась на перекладных до пограничной реки Бегоны – и наконец-то оказалась в родной стране. Выглядела она, как небогатая дама преклонных лет, путешествовала налегке: ездила на вендонские минеральные воды лечить больные кости, в Ларвезе ее ограбили (это никого не удивляло), а теперь возвращается домой.
Она старалась двигаться так, словно ее и впрямь мучает артроз. Наведенные Хеледикой чары сходили постепенно, и «молодеть» она начала уже в Овдабе. Только цвет волос не изменился: поседела она по-настоящему. Одни крухутаки знают, когда: в том закоулке, где была витрина с чучелом крокодила, или в лечебнице, после того как она заколола подосланного к Зинте убийцу и ждала суда Тавше, не надеясь на прощение, или в катакомбах, где они с лекаркой заблудились… Русых прядей осталось едва ли не меньше, чем седины. Невелика беда, волосы можно покрасить.
«В любой цвет, хотя бы в тот, который вам всем так нравится…» – подумала Хенгеда с ожесточенной горечью.
Девчоночья обида. Негоже ей, привыкшей рассуждать и действовать рационально, испытывать такие чувства.
Они были честны, они ведь ничего ей не обещали – ни тот, ни другая. Тейзург всего лишь хотел подразнить Дирвена, в придачу он спас ее от ареста. А песчаная ведьма сделала в Рупамоне то, что сделала… Из сочувствия?.. Скорее всего.
Хенгеда считала себя холодной, сдержанной, не склонной к бесполезным увлечениям. Ей случалось соблазнять мужчин по заданию своего руководства, но она к ним ничего не испытывала, кроме скрытой враждебности и презрения. И не надо путать ее со шлюхами – она секретный агент Министерства благоденствия. Кто же знал, что она окажется страстной и влюбчивой? Сама от себя такого не ожидала.
Зато Дирвен остался в дураках: ей не больно. Она помнила о нападении в переулке, но теперь это была невнятная потускневшая картинка, не влияющая на ее настроение.
Вдобавок придется доложить начальству, что она спалилась и для разведывательной работы больше не годится: после того, что произошло между ними в Рупамоне, песчаная ведьма в два счета ее вычислит и найдет.
Овдаба славилась своими дорогами, лучшими в просвещенном мире. Встречные почтовые кареты были набиты битком: люди уезжали из Абенгарта, потому что ходили слухи о ларвезийском флоте, который приближается к столице. В ту сторону мало кто направлялся. Возница предупредил, что ночевок в гостиницах не будет: начальство велело сократить остановки, чтобы перевезти больше пассажиров. Поезда не ходили, амулетчики-вагоновожатые не могли ими управлять – Повелитель Артефактов и до Овдабы дотянулся.
Когда проехали Кабунду, девушка осталась в карете одна. За окошком ничего, кроме темени и сияющей белой луны, как будто экипаж сбился с пути, укатил в полуночные небеса, и теперь будет странствовать во тьме до бесконечности. Было холодно, ветер дул с севера, Хенгеда плотнее закуталась в потрепанный шерстяной плед, который ей дали с собой в рупамонском монастыре.
Дохрау прогневался на Дирвена, который закрыл для него Аленду, и сейчас гонит волны навстречу ларвезийским кораблям, рвет паруса, сбрасывает с мачт зазевавшихся матросов. Только те все равно доберутся, у них амулеты.
Небольшая остановка на переполненном постоялом дворе – сходить в уборную. Когда Хенгеда и возница вернулись, в карете сидела еще одна пассажирка: фонарь высветил плутоватое остроносое личико, атласную розу на шляпке и проштампованный оплаченный билет до Абенгарта. Шпионка устроилась в углу и демонстративно завернулась в плед, словно крухутак в свои крылья. Девица ей с первого взгляда не понравилась. Наверняка примется чесать языком.
Ехать и ехать бы по ночной дороге в одиночестве, как будто в мире не осталось ничего, кроме луны. Другие кареты не в счет – они словно лодки в океане, где каждый плывет своим курсом, океан лунного мрака всех несет на своих волнах, и в то же время каждый сам по себе… Как бы не так! Четверти часа не прошло – и посыпалось горохом из порванного мешка:
– А вы куда едете?.. Далеко, говорю, направляетесь?.. Ой, так вы спите или нет?.. Мне вот не спится, а вам в дороге спится или нет?.. Смотри, смотри, там корова, чего это ее на ночь бросили?.. Или не корова, а простыня сохнет… Ты, что ли, спишь?.. – мерзавка-попутчица вскоре перескочила на «ты». – Я вот совсем не хочу спать… У тебя нет орехов?.. Жалко, что нет, могли бы на что-нибудь поменяться, я люблю меняться, всегда с собой что-нибудь таскаю. И представляешь, какая досада, была у меня одна хорошая вещица, но я подарила ее балбесу, который не знает, что с ней делать, а лучше бы тебе отдала, правда?.. Но хочешь, я для тебя тоже что-нибудь у себя в карманах найду? У меня всякое-разное завалялось, я же говорю, чего только с собой не таскаю…
– Не хочу, – сухо произнесла шпионка. – Благодарю вас, я бы лучше подремала.
Словно дверь у нее перед носом закрыла – но это не возымело действия.
– Ну и ладно, я предложила, ты отказалась, а могла бы чем-нибудь полезным разжиться… Я не навязываюсь, даже если со стороны кажется, что навязываюсь. И я не обидчивая, что бы там про меня ни говорили, но если меня приглашают в гости, а когда я наконец-то прихожу, сразу велят вывести вон – как это, по-твоему, называется?..
«Я бы тоже велела вывести тебя вон, – подумала Хенгеда. – С удовольствием бы выкинула тебя из кареты».
– Теперь ему придется постараться, чтобы снова зазвать меня в гости, во второй раз я просто так не приду, пусть не надеется… Знаешь что, у меня есть кузина, ну, считается, что она как будто моя кузина, хотя на самом-то деле чай седьмой заварки, и вот она бы на моем месте за такое убила, а я просто повернулась да и ушла… Но если меня все время обзывать одними и теми же словами, мне это, конечно, не понравится, а кому бы понравилось…
В карете было темно, как в чулане. Назойливо пахло дешевыми духами и пудрой. Когда в окошко заглядывала луна, белки глаз сидевшей напротив развязной барышни синевато поблескивали, словно эмалевые, и смутно белела атласная роза на ее шляпке.
«Как будто я утонула в пруду, в котором живет словоохотливая русалка, а пруд маленький, и деваться некуда…»
– Если вы не против, я собираюсь немного поспать.
– Да спи, кто тебе не дает, я только вот что хочу сказать, если вдруг повстречаешь мою кузину, и она начнет у тебя что-нибудь выпрашивать, лучше сразу отдай, она привыкла добиваться своего, а если не встретишь – считай, тебе повезло…
Хенгеда закрыла глаза. Украсть у нее нечего, к болтовне этой трещотки она притерпелась. Ее с малых лет готовили в агенты и приучили засыпать в любой обстановке.
Дед и отец, оба службисты, воспитывали подрастающую амулетчицу в строгости: «В твоих жилах течет кровь Кренглицев, ты должна быть достойна своего имени, чтобы мы тобой гордились». А мама всегда была образцовой хозяйкой дома, чинной, благовоспитанной, как будто с упоением играла роль образцовой хозяйки, супруги и матери. Словно шкатулка на полке в гостиной, свидетельствующая о достатке и пристойных вкусах своего владельца, а если эту загадочную шкатулку открыть – внутри обнаружишь потертую бархотку, чуть-чуть пыли и сломанную булавку. Хенгеда и в детские годы, и потом считала, что строго выверенная забота с демонстрациями ласки, напоминающими красивые, но несъедобные пирожные из папье-маше в витрине кондитерской – это и есть материнская любовь. Однажды шкатулку случайно уронили, она открылась, и оказалось, что нет там никаких сокровищ…
«Я должна посмотреть домовые книги, старые записи о найме прислуги или еще какие-нибудь зацепки».
В семье Кренглиц домовые книги содержались в идеальном порядке: пронумерованные, с датами на корешках, все записи сделаны разборчивым почерком. В каморке на чердаке хранился архив за прошлый-позапрошлый век, а те, что поновее, стояли на полках в кладовке.
– …И вовсе я никому не мешаю, но если похлебку не перемешивать, в ней же все слипнется и ляжет на дно кастрюли, только попробуй себе это представить, – не умолкала попутчица. – У меня столько беготни, столько хлопот, хорошо, когда есть помощники, которые, правда, не знают, что они мои помощники, но тоже вовсю баламутят, поэтому я таки отыскала лазейку и вернула его домой, хорошо же, правда? И тебе с этого хорошо, ну, сама подумай, будто бы у тебя внутри много комнат, и часть из них была заперта, и ты об этом даже не знала, а он распахнул дверь – и все это твое, и тебя больше, чем тебе раньше казалось…
Она все-таки задремала, а когда проснулась, была в карете одна, только на противоположном сидении лежала оторванная от шляпки атласная роза. Небо за окнами посветлело – хмурая утренняя синь, луна просвечивала, как бумажная. Копыта цокали по мостовой: пригород.