Антон Орлов – Властелин Сонхи (страница 52)
– Я еще раздавлю твое вшивое княжество, которое в кармане поместится! – крикнул Дирвен, сжав кулаки. – А из твоего кота я чучело сделаю и на стенку повешу!
Но собеседник уже исчез. Темная зеркальная поверхность, и в ней отражается конопатое лицо с выражением смертельной обиды, такое несчастное, словно весь мир лежит в руинах, и солнце закатилось навеки.
– Девочка, скажи-ка мне, кого ты будешь искать?
Затерянный в катакомбах схрон, то ли комната, то ли пещера. Полумрак, тряпье, спертый воздух, чтобы не сказать вонь, остатки несвежей еды, затхлая водица в кувшине – издалека принесли, поэтому цены ей нет.
Пока Орвехт отсутствовал, Шеро Крелдон совсем сдал: большой, опухший, с набрякшим изжелта-сизым лицом, словно поднятый некромантом труп. Дышит тяжело, с хрипами, живот под грязным одеялом вздымается горбом.
Ему бы хорошего лекаря. Суно предлагал привести к нему Зинту или кого-нибудь из новых лекарей под дланью Тавше, но глава подполья отказался: конспирация. Среди своих есть несколько магов-целителей, но сейчас они даже чирей вылечить не способны, а воспользоваться артефактами – это все равно, что выползти из канализации на алендийскую мостовую и крикнуть: «А вот он я, вяжите!»
Напротив сидела Хеледика – тонкая, изящная, словно статуэтка из лунного камня, ведьмовские волосы мерцают, внимательные кошачьи глаза тоже как будто светятся в полумраке.
– Думаю, что боевого амулетчика… Достаточно сильного и не присягнувшего Дирвену.
– Непра… – Шеро закашлялся, сипло и надсадно, с бульканьем в утробе. – Неправильный ответ. Дирвен с Наследием Заввы побьет любого боевого амулетчика. Ну-ка, хорошенько подумай, кому Госпожа Развилок, хвала ей вечная, могла отдать такой артефакт, чтоб наверняка насолить угробцу? Что для этого нужно сделать – и у кого будут шансы это сделать?
– Это должен быть вор, взломщик, да? Чтобы он украл Наследие Заввы, хотя бы один из трех артефактов. Господин Эдмар говорил, что эта штука работает, только если все три предмета находятся у одного человека.
– Вот-вот, теперь ты поняла. Будь умницей, найди вора с амулетом Двуликой и заставь его действовать. Я дам тебе список тех, на кого стоит обратить внимание. Коллега Суно, будь другом, достань из того угла коробку под номером сорок три.
Слабый, как чай третьей заварки, свет фонаря – хорошо, что номера нарисованы жирным чернильным карандашом. После недолгих поисков Орвехт извлек из груды старую шляпную картонку, перевязанную разлохмаченной бечевой. Кто бы мог подумать, что этот «архив», который все считали оригинальной причудой Крелдона, когда-нибудь пригодится… Хеледика аккуратно переписала данные в розовый дневничок с цветами и бабочками – на страницы с нарядными заголовками «Мои верные кавалеры», «С кем я танцевала», «О ком втайне думаю», «Кого не желаю больше видеть».
– Ступай, и будь осторожна, да хранят тебя боги.
– Чуть позже, господин Шеро.
Она вынула из-за пазухи бархатный кошелек, распустила шнурки, вытащила плотно завязанный мешочек, размотала тесемку, взяла крохотную щепотку песка. Оглядев загроможденный грязной посудой стол, бросила песчинки в относительно чистую кружку из почернелого серебра, плеснула туда же немного воды из кувшина.
– Выпейте это. У вас водянка, я заставлю лишнюю жидкость выйти из организма. Господин Суно, приготовьте, пожалуйста, какую-нибудь посудину, лучше ведро.
– Знал бы, до чего доживу, – угрюмо проворчал Крелдон, не глядя на девушку. – Не от водянки помру, так со стыда…
– Вы должны дожить до нашей победы, – с сочувствием и в то же время непреклонно отозвалась песчаная ведьма. – Это все, что я могу сейчас сделать.
Орвехту пришло на память:
Ушли вместе, потом Хеледика исчезла в каменном лабиринте, а Суно повернул в туннель, который вел к ближайшей клоаке. В одной руке тусклый фонарь, в другой ведро с вихлявой ручкой, почти доверху полное мочи. Если б не своевременная помощь ведьмы, Крелдон, скорее всего, и восьмицы не протянул бы.
Теперь вся надежда на Хеледику и на неизвестного вора-амулетчика – при условии, что выболтанная Дирвеном информация достоверна, а то мало ли, что ему там могло присниться с пяти-шести кружек пива… Впрочем, Орвехт не позволял себе надеяться: надо скрепя сердце работать над решением проблемы, даже если нет никакой надежды.
Первую часть своего плана Шнырь выполнил запросто, недаром он самый умный среди гнупи, состоящих на службе у господина Тейзурга. В два счета напросился к ведьме в помощники: «Возьми меня с собой, я тебе пригожусь!» – «Хорошо, пригодишься». Он порывался еще ее поуговаривать, потому что загодя приготовил разные хитрые доводы – жалко ведь, если они пропадут, но ведьма оборвала: «Я же сказала, идем со мной. Только молча».
Господин на ее месте выслушал бы просителя, еще бы всласть поиграл, притворяясь, будто сейчас даст ему от ворот поворот – на это он мастак! А песчаной ведьме, вишь ты, не до игрушек. Не так уж с ней интересно.
Ежели смотреть на нее с расстояния, на первый взгляд она казалась тонкой и хрупкой, как ветка, одетая в изморозь – но только на первый. Куда больше она была похожа на гибкий смертоносный бич. Встретились им по дороге двое амуши… Ага, где встретились, там и остались: мигом скрючились, ссохлись, превратились в два пучка длинной сорной травы с болтающимися корешками, и никакое хваленое колдовство их не спасло.
– Можно, я в их барахлишке пороюсь и чего-нибудь стоящее себе возьму? – оробело и подобострастно спросил Шнырь.
– Можно, если это не волшебные артефакты. Сверни их тряпье и спрячь за те камни.
Рассчитывал на золотишко, да ничего не нашлось. Позеленелые бронзовые побрякушки, лакированные жуки и цикады, чьи-то зубы, нанизанные на кожаную тесемку вперемежку с жемчугом, резной деревянный гребень в пятнышках засохшей крови. Тоже хорошие вещи, но для откупа не годятся.
О том, что у него должок хозяину черного озера, гнупи не стал ей рассказывать. Господину выложил бы все как есть, а с ведьмой держи ухо востро, лучше у нее будто бы невзначай что-нибудь золотое в подарок выпросить. Не то обрадуется и поставит условие: я тебе золото на откуп, а ты за это будешь у меня на побегушках на веки вечные. Каждому ведь захочется такого сметливого, расторопного и храброго помощника… Вы бы разве отказались от ловкого и находчивого Шныря? То-то же, и никто бы не отказался!
Как добрались до выхода, ведьма достала из котомки серое платье с пуговицами на груди, жакетку, шляпку и сноровисто переоделась, скинув то, в чем гуляла по катакомбам: шаровары, вязаную фуфайку и куртку с капюшоном. Невзрачную котомку вывернула наизнанку – другая сторона оказалась поприглядней, с фиолетовым бантом. Сложила туда одежку. Волосы заплела в косу, завернула кренделем и упрятала в вязаный чехол, в придачу надела бартогские очки с синими стеклами. Платье было скомканное, мятое, но она в два счета разгладила его колдовством – словно только что из шкафа.
Шнырю велела держаться в сторонке, будто они не вместе. Ну, это он и сам понимал.
Снаружи был вечер, лилово-зеленый, теплый, ароматный… Только ароматы совсем не те, что в прошлые весны: раньше в эту пору в Аленде пахло цветами, пряностями, вареным шоколадом, а нынче – помойкой.
За то время, что Шныря не было в городе, небитых фонарей поубавилось, но гнупи с ведьмой и в потемках отлично видели, Хеледике даже синие очки не мешали. Издали доносился шум, словно неритмично звенели медные тарелки и люди что-то горланили, голоса были высокие, женские.
– Кажись, это на Гвоздичной площади! – деловито доложил из тени Шнырь.
Туда и направились – посмотреть. Пошли наискось через Поэтический сад, без труда пролезши меж прутьев ограды: кто другой застрял бы, но Хеледика проскользнула вслед за гнупи, разве что котомку сняла и потом опять надела. Шнырь решил, что надобно иметь это в виду, ежели когда-нибудь удирать от нее придется.
В саду росли вишни, яблони, сливы, жасмин и шиповник, и еще бурьян на клумбах, за которыми никто не ухаживал. Зато люди вовсю этот сад удобряли – тоже хорошее дело, хотя неинтересно, раз теперь из-за этого никто не ругается. В темноте белели мраморные постаменты и раскиданные в траве обломки, раньше это были памятники поэтам былых времен. Покойный Шаклемонг литературу не одобрял, пусть и писал нравоучительные книжки о том, что людям можно и чего нельзя.
По ту сторону лежала Гвоздичная площадь, людная, освещенная факелами, полная гомона и суеты.
– Ух ты, вот это да! – восторженно ахнул Шнырь, прильнув к узорной решетке.
– Они что, все разом сошли с ума?.. – озадаченно пробормотала рядом с ним песчаная ведьма.
По углам секретера стояли розы: слева белая в вазе из черного обсидиана, справа черная в молочном халцедоне. Посередине бутылка флабрийского, стоившая едва ли не дороже, чем вся обстановка этого кабинета. Запечатанная алым сургучом, с позолотой и витиеватым росчерком главного смотрителя Флабрийской винодельни на ярлыке.
За стрельчатым окном с вуалью городской пыли на стеклах – грязно-розовое вечернее небо, островерхие черепичные крыши, жестяные флюгера в виде дворцов и кораблей, закопченные башенки со знаменитыми бартогскими часами, показывающими по несколько раз в день целые спектакли: в недрах каждых часов спрятан механический театр. Вдали дымили заводские трубы, пятная закат пепельными размывами.