Антон Орлов – Властелин Сонхи (страница 36)

– Если хочешь к нам, я могу замолвить словечко перед Незапятнанным. Нам нужны люди, которые не боятся грязной работы.

– Замолви, буду благодарен, никогда не забуду, приличные люди должны помогать друг другу… – рассыпался в заверениях Джерсойм, глядя проникновенно и растроганно.

Лундо, тоже умевший демонстрировать искренние чувства в обмен на протекцию или денежное вспоможение, покровительственно добавил:

– Сегодня-завтра поговорю, наберись терпения. Шаклемонг умный человек, что он орет – это маска для черни, в людях он разбирается.

– Поэтому я и хочу с ним потолковать, – собеседник глянул по сторонам, еще сильнее ссутулился, нависнув над грязным столиком, и понизил голос до шепота. – Я знаю, как можно выследить Тейзурга и получить награду. Не думай, я не шучу. Только без амулетчиков, я им не доверяю, они же все заслуги себе припишут! Дело верное. Есть у меня одна кралечка – луковая ведьма, влюблена в меня по уши, а сейчас их племя приструнили, так она лишний раз пикнуть не смеет, только ноги раздвигает. Она поймала одного из тех гнупи, которые служат Тейзургу, он сидит в клетке у нее дома. Если хочешь, съездим туда, покажу. Надо рассказать об этом Шаклемонгу, но так, чтобы амулетчики не пронюхали. Если ты ссудишь мне хотя бы сотню на ближайшее время, я с награды сразу отдам. Гнупи же врать не могут, и когда мы стали тыкать его раскаленной спицей, он проболтался, что знает, где спрятаны деньги Тейзурга. Смекаешь, да? Так что даже если половину награды зажилят, клад будет наш! Только без лишних людей: я, ты и Незапятнанный, поделим на троих. И одолжи мне хоть сотню, если я говорю, что верну – можешь мне верить, непременно верну…

Четвертак ему Лундо все-таки одолжил, после того как побывал на улице Малой Бочки и посмотрел на плененного гнупи. Ведьмы не было дома, Джерсойм открыл своим ключом. Жилье насквозь пропахло луком, по стенам висели набитые луковицами рваные чулки, на подоконниках зеленели заросли перьевого лука, под ногами хрустела сухая бледно-рыжая шелуха. Грязные пожелтелые обои, небогатая обстановка, кое-где валяются в беспорядке предметы женского туалета.

– А в постели твоя ведьма луком не воняет? – ухмыльнулся Лундо.

– Я уже притерпелся, – усмехнулся в ответ Джерсойм. – Нос прищепкой зажимаю… Она зато горячая, на все готова. Что скажу, то и сделает, понимает свое место рядом с мужчиной. Идем сюда!

Новая власть ведьм не одобряла. Шаклемонг говорил, что их всех надлежит переписать и непокорных сжечь, а прочих взять под контроль: чтоб они носили опознавательные знаки, соблюдали установленные для ведьм ограничения и колдовали только по распоряжению надзирающих за ними чиновников. Недавно Незапятнанный поделился, что король уже одобрил его прожект.

Вторым ключом из связки провожатый отпер дальнюю комнатушку. Посреди выложенного из луковиц круга стояла большая железная клетка, а в ней скорчился гнупи в зеленой курточке. Лицо он закрывал ладошками, пряча глаза от лившегося сквозь пыльное окно солнечного света, на голове и на загривке торчала черная, как сапожная вакса, щетина.

– Ближе не подходи, – предупредил Джерсойм, остановившись возле порога. – Без нее нельзя. Видишь, все тут зачаровано, чтобы он не сбежал. Эй, черноголовый, ты знаешь, где Тейзург?

– Знаю, добрые дяденьки, только не мучайте меня больше… Все-все вам расскажу, только пожалейте меня, отпустите на волю, не губите сиротинушку…

– Куда делись деньги Тейзурга, тоже знаешь?

– Знаю, и место вам покажу, только не погубите…

– Ну что, слышал? – он повернулся к Лундо. – Завтра мы станем богачами, но без Шаклемонга не обойтись – чтобы нас не отодвинули в сторонку, нужен влиятельный человек, вхожий к Повелителю Артефактов. Лишь бы кто-нибудь еще в долю не влез… Предлагаю позвать сюда Незапятнанного и показать ему этого гнупи, пусть сам убедится, что дело верное. Только без посторонних, а то каждый захочет примазаться. И одолжи мне сотню, не просто так ведь, а под залог… Как только сорвем куш, сразу верну.

Ну, это надвое: может, вернет, а может, и нет. Сам Лундо отдавал долги неохотно и не всякому, и возникло у него подозрение, что Джерсойм в этих вопросах тоже тот еще эконом.

– Пожалейте меня, хоть на минуточку из клетки выпустите ручки-ножки размять, хоть водички дайте попить, а я вам покажу, где прячется Тейзург, и про его денежки все расскажу… – снова заканючил гнупи.

– Заткнись, вошь подпольная, – оборвал Лундо. – Еще дойдет до тебя очередь.

И, когда вышли в коридор, обратился к собеседнику:

– Я поговорю с Шаклемонгом. Поехали со мной, прямо сейчас и поговорю, пока амулетчики со своими побрякушками нас не опередили.

– А сотни на ближайшие два-три дня у тебя не найдется? – с мягкой настойчивостью напомнил Джерсойм.

– Только четвертак с собой, – сдался Лундо, в глубине души досадуя на свою уступчивость. Но подбросить парню деньжат – стратегически верное решение, а то вдруг он сторгуется с кем-нибудь другим.

С Незапятнанным переговорили уже под вечер, в роскошном кабинете ресторана «Золотой омлет», который до недавних пор назывался «Омлет на шляпе».

Заведение переименовали от греха подальше: когда Повелитель Артефактов был первым амулетчиком Светлейшей Ложи, он одно время постоянно носил шляпу, чтобы спрятать рог, который вырос у него на лбу из-за проклятия Тавше. От рога он в конце концов избавился, но заводить речь о шляпах при нем не стоило – вдруг усмотрит издевку. После того, как неизвестный шутник приписал на вывеске «Омлет на шляпе Дирвена», сведущие люди посоветовали хозяину сменить название.

Вначале Шаклемонг потребовал долю в три четверти, потом чуток уступил – согласился на две трети. Джерсойм пытался торговаться дальше, но куда там, с тем же успехом можно выдирать кость из зубов у матерого пса. Слово за слово, и Незапятнанный пожелал лично допросить пойманного гнупи.

– Только уж давайте без амулетчиков, еще и с ними делиться, они же чворка дохлого нам оставят! – выпалил разволновавшийся Джерсойм с истерическими нотками.

Этот довод Шаклемонг принял к сведению: поехали втроем в его коляске. Охрана осталась пить пиво и резаться в сандалу. Когда проезжали мимо редких в нынешней Аленде фонарей, их тусклый маслянистый свет скользил по лицам, и глаза Незапятнанного вспыхивали в уличном полумраке алчно и счастливо.

По дороге Джерсойм скис: похоже, он искренне рассчитывал на дележку поровну. Лундо, уже успевший изучить Шаклемонга, отнесся к ситуации философски: одна шестая, то бишь почти семнадцать процентов – тоже неплохо. По-всякому лучше, чем ничего.

Коляску оставили за квартал от улицы Малой Бочки. Кучер, которому велели ждать, вытащил из-под сиденья шипастую дубинку для обороны от лихих людей – он был недоволен, но перечить хозяину не посмел.

В доме луковой ведьмы ни одно окошко не светилось.

– Еще не вернулась, – пояснил Джерсойм, звякая ключами. – Она допоздна бегает по лавкам и рынкам, оживляет порченый лук, ей за это платят.

– Подсудное дело, – заметил Шаклемонг. – А потом эту гниль продают!

– Так я за нее не в ответе, и за каким демоном она мне теперь сдалась! Пинка под зад – и пусть катится вместе со своим луком. Господин Шаклемонг, осторожно, не запнитесь, тут ступенечка…

Входная дверь со скрипом открылась. Трое зашли в дом. Месяц серебрил черепицу на обветшалой крыше, но заглянуть внутрь не мог, хоть и было ему страсть как любопытно, что там происходит.

Его не интересовали лозунги, идеологии и религиозные догмы. Такое впечатление, что никогда не интересовали – до Сонхи тоже, хотя он так и не вспомнил, что с ним было до Сонхи.

Это все словесные конструкции – вербализация тех состояний, взаимодействий и процессов, которые он ощущал напрямую, минуя вторую сигнальную. И в большинстве случаев вербализация никуда не годная, вводящая в заблуждение вместо того, чтобы верно описывать истинные побуждения людей. Камуфляж. Но поди это кому-нибудь объясни. Клин клином вышибают, и вредоносным словесным конструкциям можно противопоставить только другие словесные конструкции, а в этом он был не силен. Тут добьешься понимания скорее от циника вроде Тейзурга, чем от среднестатистического горожанина, который всегда считал, что нравственность – это хорошо, а безнравственность – плохо, и раз новые власти провозгласили «борьбу за нравственность» – значит, они хотят сделать как лучше, пусть и допускают перегибы. Слова обладают своей собственной магией, которая иной раз сильней и очевидных фактов, и здравого смысла.

Хотелось бы ему сейчас оказаться в кошачьей шкуре, но здесь не перекинешься.

Город как будто поразила злокачественная опухоль, которая все больше разрасталась и давала метастазы: каждый, кто раньше питал тайную склонность к мучительству, присоединялся к пресловутой борьбе. Впрочем, происходящее можно было бы закамуфлировать и другими словесными оборотами, суть бы не поменялась. Хантре ощущал эту агрессивную «опухоль» почти физически, как собственную болезнь: ее надо уничтожить, пока она не пожрала всю Аленду, но он не в состоянии ее уничтожить.

Когда он убил тех шестерых подонков на окраине Пыльного квартала, полегчало, но ненадолго. На душе было мерзко: фактически он вынес и сам же привел в исполнение смертный приговор – а значит, тоже окунулся в затопившую город кровавую муть. Нужно было выбить Шаклемонга, а он вместо этого порезал распоясавшуюся мелкую дрянь. И это бы еще полбеды, но у дряни остались близкие люди: у одного мать, у другого беременная сожительница, у третьего старый дед… Он все это почувствовал и сожалел не об убитых, а о тех непричастных, кто не дождется их домой – и это далеко его завело, чуть не довело до Хиалы.