Антон Мухачёв – Путёвые записки (страница 59)
Однако, за большую часть их услуг с «обиженными» расплачиваются довольно щедро. А так как курить и чифирить «третьи кружки» могут только с равными, то и баульные запасы у них растут каждый вечер.
И всё же межродовая классификация в «гаремах» никому кроме самих «петухов» не интересна. Для обычного мужика из массы осужденных «пидор и есть - пидор». Редко, кто проявляет к отверженным жалость или сочувствие, о понимании или желании чем-то помочь и речи быть не может – «западло», да и своих проблем по горло. Если бы в российскую тюрьму попал Христос, то в своём стремлении помыть отверженному ноги, Он уехал бы в «гарем» в первый же день.
Само по себе наличие в тюремной иерархии низшей касты помогает возвыситься всяческому ничтожеству. Бывает, что задеть обидным словом занятого работой уборщика для мимо проходящего упыря становится необходимым ритуалом. И для такого человека отсутствие «обиженных» было бы настоящей катастрофой, ведь тогда на дне оказался бы он сам. Но благодаря арестантским понятиям уже само то, что он «здравый» повышает самооценку и создаёт иллюзию успешного лагерного существования.
И только бывалые зеки знают, что «обиженные» - это важные шестерни лагерного механизма. Потому старожилы и не скупятся на чай с сигаретами для них. Не будь уборщиков, зоны гнили бы в отходах, как задыхаются европейские города во время забастовок коммунальных служб. И если бы из лагерей по сказочной амнистии освободился бы разом весь «гарем», то «блаткомитет» тут же бы учредил новый, хоть и из мужиков. Убираться-то самим зачастую не по рангу. Вот и копошатся в лагерях невидимые туристическому глазу мураши: моют, чистят, ремонтируют, стирают, подметают, белят, красят – творят настоящую, пусть и немногими, но действительно уважаемую работу. Работу отверженных.
Патриотизм
Рыжий, и, как назло, чуть косоглазый парнишка с трёхлетним сроком за украденный телефон подошёл ко мне и спросил:
- Какую мне книжку почитать?
- А зачем тебе, - удивился я.
Он подумал секунду и, похоже, принял решение:
- Пора начинать умнеть…
Ему восемнадцать, приехал с «малолетки» и в лагерной школе учится в классе девятом или, даже, восьмом. Но подошёл ко мне, а не к учителю. Приятно.
- А что ты читал в последний раз? – спросил я.
- Не помню, давно было, - признался он, - Но сейчас хотел что-нибудь полезное и для души…
Полезное для души. Что тут долго думать?
- Достоевский. Преступление и наказание.
- Интересно?
- Пойдёт.
Прошла неделя. Встретив рыжего, я поинтересовался:
- Ну что, нашёл Достоевского?
- Я пошёл в библиотеку, - принялся рассказывать тот, - а мне и говорят: скоро девятое мая, по распоряжению замполита мы выдаём книги только про войну. А Достоевский про войну? Нет! Пошёл качать вопрос в отдел безопасности.
- Брать добро на «Преступление и наказание»?
- Типа того, - усмехнулся рыжий, - Но в безопасности махнули рукой: Да это херня, а не книга! – говорит мне сотрудник, - Я сам как-то начал её читать и не осилил. Херня!
- И что, не дали? – спросил я.
- Не-а, - помотал он головой, - я взял «Сталкера». По компьютерной игре, классная книжка, про монстров!
- Ясно…
И правда, девятое мая – это про сталкеров и монстров.
Советы бывалых
«Разбитый» год уже давно в прошлом. Намедни я смёл в утиль и осколки полугода. До конца чересчур тягучего путешествия остались «шалпешки». Сижу я долго, но так и не выяснил, что это такое – «шалпехи». Здесь, в Сибири, это что-то совсем мелкое.
Если на одной ладони представить полторы сотни дней до финиша, то на другой их окажется три тысячи от старта. От такого сравнения меня накрывает приступ блаженства.
Пульс пророчит: «скоро-скоро-скоро», и краски вдруг ярче даже там, где всё сплошь серое.
Я шучу и заигрываю с миром, но хмурый лагерь уверен, что я глумлюсь и насмехаюсь. Возможно, он и прав, и я действительно разучился по-человечески шутить. Но мне радостно, и я делюсь счастьем даже с толстыми воробьями возле столовой. А ведь ещё недавно я присматривался к ним и размышлял о гриле с ломкими хрустящими косточками. Ближе к вечеру возбуждение обычно стихает, и я снова один на один с памятью.
Не могу сказать, что годы пролетели и «срок пыхнул». Бывает, я думаю, что кроме тюрьмы у меня больше ничего и не было.
Старая вольная жизнь сейчас мне кажется чем-то надуманным. Так я вижу своё детство. Из памяти всплывают картинки, сценки, события, но я разглядываю их как марки в старом кляйсере. Моё? Может быть. Но не факт. Если не цепляться за уверенность, что это был я, то вполне можно представить, что это был и кто-то другой.
Так и с моей дотюремной жизнью. Да, я помню, у меня были и жена с дочерью, и родители с сестрой, и друзья с работой. Вроде бы…
Я даже помню свой последний секс в ночь перед арестом. Как будто бы…
Моя ли это память?
Если «расслабить» ум и созерцать не думая, перестать «знать» и «верить», то я легко могу поймать ощущение, будто ничего из прошлой жизни со мной никогда не случалось. А были только тюрьмы, этапы, лагеря.
Я привык к баланде и робе. Стал неотделимой частью решётчатого мира, и все резервы моей памяти отданы под тюремно-лагерные события.
Как-то я перелистывал три пухлых фотоальбома, всматривался в родные лица и пытался узнать во взрослой девочке свою дочь, как вдруг у меня появилось чувство, будто я разглядываю потёртый глянцевый журнал.
Я порвал все фотографии.
В мешке с клочками городов мелькали чьи-то улыбки, кто-то пытался мне подмигнуть. За мной будто подглядывало прошлое.
Я завязал его в узел и отнёс в огонь.
Когда я выйду, то встречу и слёзы, и смех, и будет всё это уже настоящим, «сегодняшним». А сейчас моя вчерашняя жизнь лишь собирает пыль и крадёт моё время.
Я – зек. Семь тюрем и пересыльных централов, полгода этапов и два кардинально различных друг от друга лагеря. И почти девять лет отсидки. Приключений на пару толстых книг. Но кто их будет читать? Все знают, что попасть в тюрьму может каждый. И все уверены, что если это и случится, то с кем угодно, но не с ними. Кому и когда был нужен чужой опыт? Своя жизнь, своё минное поле.
Но когда-то, в самом начале моего тюремного путешествия я жадно слушал рассказы арестантов и внимал их наставлениям. Не хотел обжечься там, где шрамы от ожогов получали тысячи.
И правда, идти по вымощенной дороге куда проще, чем протаптывать в незнакомом лесу собственную тропинку. По-первой даже кажется, что не только проще, но и безопаснее. Однако, далеко не все советчики знают, о чём они говорят, ибо сами не видели и не бывали, но от кого-то что-то слышали. А заботливо утоптанные дорожки в этих местах частенько кончаются тупиком, обрывом, а то и охотничьей ямой с кольями.
Местные прохиндеи чуть ли не за руку готовы вести зелёных и, желательно обеспеченных «фраеров» по извилистому «шоссе в никуда». Позже, правда, выясняется, что услуги проводников с волчьими глазами были бесплатны только в одну сторону. Выбраться же из бурелома навешанных обязательств самостоятельно и без потерь получается не у каждого. Вовремя сообразив куда меня ведёт наезженная колея, я отказался от дружбы с прожжёнными сидельцами, и принялся налаживать свою и только свою тюремную жизнь.
Но и копить советы действительно бывалых зеков я не перестал. Ведь если выживший сапёр советует не ходить тут и там хотя бы босиком, было бы глупо к нему не прислушаться.
Десятки людей с большими и очень большими сроками отсиженного готовы делиться своим опытом. Если, конечно, суметь их разговорить. Иногда мне кажется, что подозрительнее зека может быть только глубоко внедрённый разведчик. Но если он всё же начнёт откровенничать, то тут только успевай запоминать сюжеты.
Последние несколько лет я провожу здесь эдакий соцопрос. Это не тест и не череда вопросов, а, скорее, постановочная сценка. В качестве участников я выбираю среди долгожителей лагеря более-менее вменяемых, в чём-то значимых и кем-то уважаемых людей. Найти таких среди массы «невминот» совсем не просто. Казалось бы, вот он, неплохой человек, но ещё не так давно душил и насиловал, а когда случайно задушил, то продолжил действо... Ну а что, говорил он, как живая ведь была, ещё тёплая…
Таких я хоть и опрашивал, но не записывал. Особенно если замечал в глазах тот самый блеск…
Вычислив всё же достойного респондента, я просил его представить следующую ситуацию:
Близкий человек – друг или родственник – попадает в тюрьму. Что поделать, влипнуть может каждый.
Этот случайный пассажир никогда не вращался в кругах тех, для кого тюрьма – дом родной. Как и не общался с теми, для кого тюрьма – работа. Он ничего не знает о жизни за решёткой. Впереди – неизвестность, а внутри лёгкий мандраж быть избитым или изнасилованным. Конечно же, обычному человеку в таких ситуациях всегда боязно, но чуть-чуть любопытно.
Он стоит перед дверью своей первой камеры. Что за ней? Что его ждёт? Драться с первых же минут или разговаривать? А если слаб? А если на язык не мастер?
Прогибаться или подавлять? Воевать или договариваться? Или сразу сдаться?
В памяти мелькают кадры из дурацких фильмов о тюрьмах. И во рту сухо.
Но у того, с кем я играю сценку, есть возможность помочь близкому человеку, подсказать ему верный ход. Уберечь от глупых ошибок. В театральной миниатюре я, как режиссёр, допускаю, что эти двое могли бы ненадолго встретиться. И у бывалого арестанта есть несколько минут для передачи своего опыта. Эдакий тюремный Wi Fi. Лимит траффика – три коротких фразы, а то и слова.