Антон Лагутин – Червь-6 (страница 22)

Пройдя несколько десятков домов, усилился ветер, принеся морской воздух, подпорченный запахом пота. Чем ближе к центру мы подходили, тем гуще становилась людская толпа. Нам уже приходилось прорываться сквозь плотные сборища. Приходилось расталкивать людей, перегородивших нам проход. И чем дальше мы углублялись в толпу, тем чаще в воздухе витало слово: казнь.

Казнить. Слово срывалось с губ местных жителей, и было окрашено одобрением и каким-то не людским восторгом. Здесь, слово «казнь», за которым следует убийство — не имело и капли порицания или сострадания.

Казнь. Страшное слово срывалось с людских губ подобно кирпичу с каменной стены под ударами пуль. Мы обогнули дом и вновь увидели полоску голубого моря. Прекрасный вид. Но такого я не видел ни в одном из журналов.

Прекрасная картинка, чья основная функция — нести спокойствие душе, была омрачена двумя огромными деревянными крестами. Пропихнувшись сквозь толпу поближе, вид крестов вызвал внутри меня совсем мрачные чувства.

На огромных деревянных крестах висели обнажённые люди. Двое мужчина обливались кровавым потом под жаром обеденного солнца, не щадящим их прибитые гвоздями ладони. Их ступни жадно цеплялись за узенький выступ, сделанный не ради облегчения мук, а скорее наоборот; нога мужчины соскользнула, обрушив весь вес человека на его прибитые к кресту руки. Воздух над нашими головами взорвался смехом толпы. У мужчины на кресте не было сил даже поднять голову, не говоря уже о попытках замычать, или взвыть на весь город.

Толпа еще долго смеялась и улюлюкала, пока ей не дали команду заткнуться. Огромное людское кольцо, окружившее каменный подиум с двумя крестами, в буквальном смысле разомкнулось. Люди бросились в рассыпную, пропуская вперёд загадочного человека. Фигура в серой рясе священника с накинутым на голову капюшоном медленно подползала к распятьям. Он ступал босыми ногами на камень, длинные рукава покрывали руки до кистей. В его поступи и движениях было что-то странное, неестественное и пугающее, как будто тело сопротивлялось чужой воле. И этой воли боялись, как огня. Люди так и не сомкнули кольцо за человеком, боясь наступать на его след.

Толпа медленно затихала. В какой-то момент шум моря справлялся с потухающими разговорами, а потом и он сам сник, под жутким гулом нарастающего жужжания насекомых. Мужчина в рясе остановился напротив пьедестала с двумя распятиями и обернулся к толпе. Лица его я не увидел, капюшон бросал непроглядную тень до самого подбородка. Но приглядевшись, я сумел понять, что чёрное пятно на его лице — далеко не тень. Под капюшоном кружило и жужжало густое облако мух. Маслянистые крошечные тела поблёскивали в лучах солнца, усаживались на рясу, ползали по испачканной какими-то тлетворными пятнами ткани, а затем вновь взмывали в воздух и возвращались человеку под капюшон.

Когда толпа окончательно смолкла, человек в рясе воздел руки к небесам, обнажив почерневшие ладони, словно кожа была давно подвержена гниению. Но я даже не успел вздохнуть, как его ладони заблестели от маслянистой влаги и вмиг покрылись плотным ковром из жужжащих мух.

Жужжание наполняло город. Это было жутко и необъяснимо. Казалось, что стоящие позади нас люди тоже зажужжали, шевеля губами. Но мне казалось. Город из камня прекрасно отражал не только звуки моря и гвалт толпы.

Жужжание достигло своего пика. Казалось, что мухи проникли в мозг, заползают в уши, в нос, залезают под веки и ползут прямо в череп. Собираются там большими стайками и жужжат, непрерывно ползая по узким извилинам моего мозга. Можно было сойти с ума. Хотелось заорать, громко. Завопить. Взреветь так громко, чтобы не слышать ёбаного жужжания… Но я вдруг замер. Волна холода пробежала по коже под кровавым доспехом. Каким бы невыносимым не было жужжание, но он вынудило меня прислушаться.

И я услышал.

Да-да… я услышал речь. Вернее, как жужжание превращается в слова. Человек в грязной рясе обращался к толпе при помощи жуткого жужжания насекомых.

— Добрые люди Дарнольда, — жужжало в голове, — сегодня мы выгоним из нашего славного города зло. Мы избавимся от неверующих, чьи мысли были осквернены злом. Их умысел, — правая рука фигуры в рясе медленно опустилась и уставилась на кресты, — грозит нашей жизни нестабильностью. Невежды и глупцы. Их учитель — зло. Их мысли отравлены ядом. Их цели — наша катастрофа.

— Инга, — я с трудом различил в жужжании голос Осси, — эти люди на крестах… может это те, о ком говорил Зико?

— Даже если это и так, мы уже ничего не сможем сделать.

— Почему? Мы не станем их спасать?

— Осси, ты перегрелась на солнце? Или ты возомнила себя непобедимой и бессмертной? Оглянись, здесь сотня кровокожих. А толпа? Здесь никому нельзя доверять, толпа бросится на нас и разорвёт. Мы убьём многих, но итог один — мы станем пылью или новым песком для этого прекрасного побережья.

Глава 13

Это не люди. Это какие-то нелюди!

Обезумевшая толпа. Мерзкое столпотворение ублюдков, призывающих к крови в лучах адского солнца. Загорелая кожа на их лицах растягивается до хруста, и кажется, что каждый пытается переорать своего соседа. Ужас и мрак. Я чувствую невероятную злобу. Я чувствую холодное безумие, не имеющее под собой никакого объяснения. Они топчутся на моей крови, прыгают, пачкают мой алый покров своим потом и мочой, беснуясь в агонии зверства.

В каждом, кто пришёл на площадь поглазеть на казнь, — трепет и адреналин, с каждой секундой нарастающие подобно смертельному цунами. И чем ближе подходит священник в грязной робе к мучающимся на крестах людям, тем жажда крови в толпе становится невыносимо густой. Обволакивающей. Словно пожирающей тебя, готовой утащить под землю, пропустить сквозь острые камни и содрать с тела всю кожу.

Здесь люди хуже голодных зверей.

Здесь каждый человек рос с жестокостью на глазах, и сострадание ему не ведомо.

Я находился в эпицентре бесчеловечности, где апофеоз безумства вот-вот наступит.

Под невыносимое жужжание мерзких мух, человек в грязной рясе встаёт между двух крестов с прикованными к ним мужчинам, чьи обнажённые тела медленно угасают от жажды, вытекающей крови из отверстий на запястьях и невыносимой жары.

— Кровь грешников грязна, — жужжание доносилось отовсюду; с крыш соседских домов, со спины, с одежды толпы, плотно окружившей нас с Осси.

Мухи были везде.

Мухи стали рупором казни и голосом палача.

— А грязная кровь не в праве запятнать серый камень нашего прекрасного города, — жужжал голос фигуры, — Кровь грешников и бунтарей необходимо очистить. Сдуть пыль невежества и смыть глубоко въевшиеся пятна глупости и дикости. Глупцы преградили дорогу пятилетней жатвы, чья цель — наше благополучие и уверенность в завтрашнем дне. Они хотели обречь нас на голод! Они хотели навлечь на наши головы проклятие и кару, неминуемо пришедшую на наши земли за расплатой, которую мы должны подать им.

С моря ударил ветер. Подол грязной рясы фигуры затрепыхался по камню, оголив почерневшие ступни, с которых слетели мухи, освободив плоть новым мухам, вылупившихся на моих глазах.

Мне хочется снять со спины копьё и швырнуть его в фигуру между крестами. Хочется убить это мерзкое существо, вливающие в наши уши какие-то праведные речи. А потом убить каждого, кто осмелится броситься на меня. Их будет мало. Вначале захотят все, но когда прольётся первая кровь, когда копьё воткнётся в голову первому безумцу и запачкает каменную дорогу окровавленными осколками его черепа и мозга, остальные отступят.

Они видели много казней, но ни разу не помышляли о своей.

И когда их останется совсем мало, я загоню эти жалкие остатки бесчеловечности в море. Я буду смотреть на их растерянные лица, на которых страх начнёт рисовать иной портрет. Безысходность смерти неотвратимо потянет их к берегу, где волна моей крови смоет их обратно в море и утянет каждого на дно.

И что потом?

Чем я лучше этого безумца в грязной рясе?

Мне невыносимо больно от злости, пробудившейся во мне разгневанным бурлением толпы.

Фигура в запятнанной рясе вновь воздела руки к небесам.

— Я! — разлетелось противным жужжанием по всей площади. — Очищу их кровь. Вберу в себя всю грязь, оставив их грешным душам чистую плоть. Они падут перед нашими ногами омытыми, как телята, заботливо вылизанные коровой.

Обнажённые мужчины на крестах обливались потом. Кожа смуглая, волосы светлые. Головы поникли от бессилия, но мне видны их высохшие на солнце губы. Они подёргивались в безмолвии, как лица моего плаща. Возможно, они читали себе молитвы. Быть может, проклинали своего палача.

Ветер давно утих, но посеревшая от выступавшей на теле фигуры влаги ряса продолжала колыхаться. Местный монах или священно-служитель поднялся по каменным ступеням на пьедестал, заняв месту между распятыми на кресте измождёнными мужчинами. Протянул руки к прибитым кистям обвиняемым. Почерневшие ладони с трудом проглядывались сквозь облако мух, но я видел, как костлявые пальцы ухватились за запястья мужчин и сжались.

— Инга, — шептала Осси, — мы так и будем стоять и смотреть?

— Да.

— Мы должны сделать хоть что-то… я не могу на это смотреть.

— Прикрой глаза. И заткни уши. Наша сила здесь бесполезна.

— Но почему…

— Потому что наша жертва не принесёт ничего хорошего. Нас разорвут на куски, и никакая броня нас не спасёт! И наши друзья не успеют подоспеть вовремя. А потом и их убьют. К сожалению, мы вынуждены лишь наблюдать и копить злость, которая нам даст сил для будущих побед.