Антон Лагутин – Червь-4 (страница 27)
Из меня начала уходить жизнь. Я даже не мог понять, что происходит. В голове все мысли брызнули в разные стороны как бильярдные шары по столу. Тело Инги содрогнулось, я что-то крякнул, а потом открыл рот и увидел огромный кровавый пузырь, надувшийся на моих губах.
Пиздец…
— Инга, ты как?
Возле меня на колени упала Рыжая. Она тяжело дышала, рыжие волосы прилипли к мокрому лицу. Её удивлённый взгляд ничего хорошего не сулил.
— Ты в по… — всё что я смог проговорить.
— Кровь! У тебя кровь. Так, не волнуйся!
Она попытался снять с меня «труперса», но он был слишком тяжёл. Она легла на спину, упёрлась двумя ногами в плечо воина и надавила. Губы побелели, показав мне такие же белые стиснутые зубы, сквозь которые наружу вырвался сдавленный крик.
Гигант двинулся. Тело приподнялось, отлипнув брюхом от меня. Рыжая взвыла еще громче, а её ноги почти выпрямились. Когда Рыжая прекратила орать, «труперс» не упал на спину и не свалился с меня целиком. Уперевшись левым плечом в землю он застыл сбоку от меня, развернувшись грудью к Рыжей. Из глазницы по-прежнему торчит оперённый кончик стрелы, а из мочевого пузыря — два обломанных древка. Могло показаться, что он вот-вот вытащит завалившуюся за спину правую руку и ткнёт мечом Рыжую в живот, но нет. Он замер. Замер навечно, словно посеревшая от пыли и бесконечных дождей статуя в парке. Да и меча не было в его руке. Он торчал из моей груди.
— Инга, я сейчас… — она не стала договаривать, схватилась за болтающийся эфес и выдернула меч.
Из свежей раны потекла кровь. Тёплые ладони Рыжей упали мне на грудь, расплескав кровь в разные стороны. Она нервно закрутила головой, а я медленно начал захлёбываться воздухом и кровью. Что именно было пробито в теле Инги — я не мог разобрать. Точно — лёгкое. Было бы сердце — я бы уже дёргался в быстро остывающих кишках. Да, скорее всего только одно лёгкое, но насквозь. Хреново…
Хреново….
Хреново!
Что делать? ЧТО! БЛЯДЬ! ИНГА!
Прости меня, Инга!
А мне что делать? Достоин я дальнейшей жизни? Я… Я не хочу… Мы умрём вместе…
— Инга! — орёт Рыжая. — Ты слышишь меня? Ты встать сможешь?
Встать? Она серьёзно?
Она вытащила меня из-под тела «труперса», повернула на бок. Струйка крови хлынула из раны и потекла по выпуклой груди, обогнув взбухший от адреналина сосок. Рыжая стянула с себя жилет. Сорвала оба рукава со своей рубахи. Связав их между собой, сделала подобие огромной повязки, которой принялась опоясывать мне грудь. Ткань быстро покраснела. Лучше мне не становилось. Тело содрогалось от кровавого кашля и резких вздохов.
— Вот, попей!
Положив меня на спину, она принялась вливать мне в глотку воду из бурдюка. Я сделал три жадных глотка, от которых тоже лучше мне не стало. Рыжая не останавливалась, вливала в меня, словно хотела утопить! Но это было не так. Лицо её выражало обеспокоенность и страх. Она смахивала пот со лба, нервно убирала надоедливые волоски с бледных щёк и губ. Она нервничала. Рычала и давила на покрасневший от крови узел, что плотно упирался в мою рану.
Но она вдруг резко замолкла. Замолк и я.
Мы услышали бульканье. Множество ртов оживлённо забулькали в лесу. Они обступили нас. И медленно приближались. Мы в ловушке. Нас окружили.
Когда один из приблизившихся «труперсов» при виде нас громко заревел и тут же рванул в нашу сторону, Рыжая успела поднять лук. Успела запустить правую руку за спину. Она не собиралась подрываться или убегать прочь, она продолжала сидеть возле меня на коленях. Женские силуэт двоился в моих глазах, но это не мешало видеть мне, как её пальцы судорожно цеплялись за пустой жаркий воздух. Я хочу крикнуть ей, что колчан опустел, там нет ничего! Но на моих губах снова раздувается кровавый пузырь. Лопается, изрыгнув из себя «пусто». Рыжая швыряет лук, шарит глазами вокруг себя, шарит вокруг меня. Блестящий от пота лоб морщится и ходит волнами. И вдруг замирает, разглаживается. Взгляд за что-то зацепился. Женское тело переваливается через меня, протягивает руку.
«Труперс» подбежал совсем близко. Пару шагов — и нам конец.
Женский крик оглушает меня. Гнев настолько исказил лицо Рыжей, что сейчас её и мать родная не узнает. Скулы вытянулись до ушей, подбородок заточился словно кол, обезумевшие глаза блеснули не хуже линзовых фар дорогущих иномарок.
Рыжая хватает двумя руками мой меч и, выпрямив спину, бросает лезвие в сторону «труперса». Женский вопль не стихает ни на секунду, слюни хлещут изо рта. Она почти попала. Лезвие рассекло воздух у самого паха громилы. Злость и адреналин — это хорошо. Это смертельное сочетание прекрасно работает исключительно в правильной пропорции. Но именно сейчас, именно в эту секунду наивысшей опасности, из-за избытка обоих ингредиентов случился передоз. Рыжая замахнулась с такой силой, что её тело крутануло вместе с мечом. Все допускают ошибки, когда цепляются за жизнь из последних сил.
Воительница только успела поднять голову, только успела взглядом поймать выросшее передней уродливое тело, как в один миг огромный шипастый кулак с гнойными наростами разбил ей лицо.
Она завалилась мне на ноги. Грудь её продолжала надуваться и сдуваться, а вот сознание, судя по всему, отправили в далёкую прогулку.
Сквозь сухие ветки деревьев я всматривался в голубое небо с палящим белым диском. Я уже не чувствовал боли. Не чувствовал жара. Не чувствовал злости или обиды. Мне стало всё равно.
Оставалось только молиться. Так меня учили жильцы нашего города, что беспомощно лежали в своих квартирах придавленные бетонными плитами соседских стен. Мы носили им водичку и слушали их молитвы обращённые к небу. Они плакали и молись. Рыдали, моля о спасении. А мотом замолкали.
Нужно помолиться. Нам всем нужно помолиться…
Какая ирония. Я не знаю ни одной молитвы, но сумел запомнить сотни километров текста льющегося водопадом из колонок моего магнитофона. В голове всплыло четверостишье одной прекрасной песни:
И вдруг раздался знакомый булькающий голос:
— Без слёз издам я свой последний стон!
Он закончил за меня четверостишье, а потом как взревел на весь лес:
— От куда ты знаешь эту песню⁈
Я лишь промычал:
— Дрюня…
Тело Инги вдруг отключилось. Сознание потухло, но не умерло. Где-то глубоко в женском мозге оно продолжало теплиться, пуская по телу лёгкое покалывание. Эти еле заметные уколы я явственно ощущал своим скользким и длинным телом внутри влажных фекалий.
Я замер. Притаился. Если бы у меня были глаза — я бы их закрыл, зажмурился со всей силой, как тот мальчик, что прятался под кроватью в своей разрушенной квартире от парочки мародёров с напрочь выжженными в голове моральными и этическими ценностями. Я боялся разрушить неосязаемую магию защиты от агрессивного окружающего мира. Боялся потерять те зыбкие ощущения лёгкого покалывания.
А потом я взмыл в воздух — в прямом смысле.
Булькающие голоса кричали над моей головой:
— В дом! Несите их домой!
И я поплыл по воздуху. Плыл долго, ощущая то подъёмы, то падения. А затем покой, в который я проваливался сам, не в силах больше сдерживать накрывающих меня одну за другой волну эмоций.
Я не боялся, что больше не открою глаз. Я боялся открыть глаза и увидеть неизбежность мук и страданий обрушившихся на Ингу.
Когда холодный пот уже не в силах был бороться с окутавшим тело Инги жаром, я нашёл в себе последние силы уцепиться за те самые лёгкие покалывания. Выкрутил себя как мокрое полотенце и выдавил в кишки остатки молофьи.
Веки мои закрыты, но даже сквозь них я вижу, как ярка вспышка света раскрылась широким зонтом и вмиг потухла. Так повторилось раз десять, после чего холод пробежался по мои ногам, перекинулся на тело, брызнул в лицо. Я открыл глаза. И тут же их зарыл. Под широким скалистым сводом зародилось облако зелёного тумана. Хватило одной секунды, чтобы оно расползлось до размеров огромного персидского ковра и снова вспыхнуло, ярко осветив пещеру.
Я снова открыл глаза, опустил взгляд. Зелёная вспышка. Мои ступни блестят от пота. Я лежу на бревенчатой кровати вдоль сухой каменной стены. Прохладный воздух сквозит по полу. Всюду жужжат мухи. На мне нет ни одеяла, ни рубахи. На мне нет ничего. Я голый, лежу тут, словно труп в морге перед вскрытием. А возможно, и после. Тут как посмотреть.
«Выпустите меня!» вдруг пронеслось у меня в голове. Но это явно были не мои слова, и даже не мои мысли. Предсмертная агония, вызвавшая в теле Инги галлюцинации? Бред какой-то…
Где-то вдалеке под потолком зародилось новое облако зелёного тумана, быстро разрослось на глазах и взорвалось, осветив всё вокруг. Эти вспышки накладывались друг на друга с такой частотой, что пещера оставалась во мраке буквально на какие-то мгновения. Я мог видеть всё. И мог прекрасно слышать растянутую тонкой струйкой через всю пещеру вонь скисшего болота. В очередной раз я мысленно собирался поблагодарить Бориса за его тренировки, но меня остудили. В прямом смысле.
Плевок холодной воды разлился по всему телу. А затем я ощутил прикосновение. Покрытая убогими струпными наростами ладонь легла мне на живот и потянулась в сторону лобка.
— Я уже и забыл, какая на ощупь молодая кожа. Гладкая. И хрупкая — как фольга.