Антон Краснов – Наследник. Поход по зову крови (страница 10)
Изящная, гордая, с точеными плечами и тонким лицом. Большие темные глаза словно подсвечены изнутри лукавым, опасным огоньком – тот, кто жарким днем нырял в неизвестную и глубокую бухту, поймет. Большой, чувственно вырезанный рот сложен в легкую ироничную усмешку. Глядящая с холста молодая женщина не могла иметь с детской подругой Себастьяна и Ржиги ничего общего. Разве что угадывалось что-то сходное в высоких скулах и нежной округлости подбородка.
По крайней мере, такой изобразил ее, эту расцветшую Аннабель, на портрете, привезенном тщеславным бароном из города, нахрапистый сейморский художник. Польстил? Сильно ли? В этом Себастьяну еще предстояло удостовериться. Или, напротив, признать, что портретист все схватил верно…
Через два часа барон Армин с сопровождающими тронулись в путь. За время, прошедшее с утра, энтузиазма и дурной энергии у тучного барона резко поубавилось. Щеки обвисли, потускнели маленькие глазки, которыми он зыркал на своих спутников.
Ржига и светящийся бледный Себастьян ехали верхом. На хвосте у кавалькады всадников грузно висела карета, в которой, такой же грузный, неповоротливый, тяжелый, пыхтел и обмахивался платком сам хозяин. «Говорил, с утра надо было ехать, пока жара не пала, – бормотал он, а повар Жи-Ру, без которого барон Армин отправлялся разве что в спальню и уборную, только успевал кивать головой. – А то промешкали, теперь вот жарься тут! Отдувайся за них!»
И барон отдувался. А дорога, петляя между домиками рыбацких поселений и прудами, в которых местные разводили рыбу и промысловых медуз, между тем вынесла путешественников на простор равнины. Эта местность составляла разительный контраст с живописными прибрежными территориями. Бесконечная, убогая, безлюдная, оживляющаяся лишь грядой невысоких и слабо поросших березняком холмов где-то ближе к горизонту, равнина вогнала барона Армина в окончательное уныние. Хватив для настроения крепкого эля, он стал клевать носом и наконец захрапел.
Спустя два часа путникам попались развалины какого-то неимоверно древнего каменного сооружения, по своим размерам сопоставимого со всем рыбацким поселком. Стены были разрушены и срыты почти до земли, и только в нескольких местах взмывали в небо белые, выщербленные временем зубцы. Издали сложно было оценить поистине колоссальные размеры этих сооружений, чем-то напоминающих раскрошившуюся челюсть мифического чудовища. Тварь, размеры которой никогда и не представить, ушла в черные, жирные пласты веков; забыто имя, свершения и стать великана, и только вот эти раскрошившиеся гигантские клыки напоминают о легендарном времени, когда по земле якобы ходили Великие.
– Если бы с нами был Жи-Ру, он непременно бы напомнил, что все это строили Отцы погибели.
Себастьян, ехавший рядом с Ржигой, придержал коня:
– Чего?
– Ты просто спишь на ходу! Я от доброты душевной сообщил тебе, что, наверно, уже завтра ты увидишь нашу Аннабель, и ты прилип к этой мысли, точно муха к…
– Довольно!
– …точно муха к другой мухе, – ухмыльнулся Ржига.
– Я тебе не о мухах. Ты позволяешь себе упоминать существ куда покрупнее. Какие еще Манниты? Кажется, добрый дядюшка Армин не раз драл тебя на конюшне за то, что ты распространяешь всякие глупые россказни.
– Ну как же, – ничуть не смутившись, выговорил неисправимый Ржига и, пришпорив коня, вынесся во главу кавалькады. Себастьян должен был прибавить ходу, чтобы снова поравняться с ним. – Манниты – Отцы погибели, приблизившие Катастрофу, отголоски которой, как говорят мудрые, до сих пор слышны в различных местах нашего мира. Ты когда-нибудь нырял в большие подводные пещеры? Там, внутри, выныриваешь и слышишь эхо Катастрофы.
– Бессмысленный ты тип, Ржига, – сказал Себастьян. – Слышал бы тебя барон Армин…
– И что? И слышал бы. Второй задницы, с которой можно шкуру спустить, у меня нет. А в Трудовую армию он меня не отправит. Пока. Это я точно уж знаю. Кстати, а где Аюп Бородач, он завсегда с тобой увязывается…
– Я запретил ему ехать со мной. Он как хвостик…
– Вот бы кого сдать в Трудармию… – мечтательно начал полубрешак.
Тут под передние ноги лошади, на которой сидел Ржига, поднырнул какой-то маленький лохматый зверек, выметнувшийся из серых придорожных кустов. Конь шарахнулся в сторону, стал на дыбы, и полубрешака едва не вынесло из седла. Счастье, что он успел покрепче сжать ногами заходившие бока скакуна и вцепиться разом в поводья и гриву. Себастьян остановил свою собственную лошадь и вымолвил:
– Аюпа Бородача в Трудармию, говоришь? Ну-ну. Не торопись. Все там будем…
К вечеру путешественники пересекли равнину, оставив за собой несколько небольших поселений с придорожными трактирами, и выехали к реке. Совсем недавно переправа через полноводную Тертею с лошадьми, каретой и обозом была бы невозможна: местный перевоз брал только людей, и нужно было бы подняться вверх по течению, чтобы перебраться на другой берег по старому мосту. Сейчас эта необходимость отпала.
В нижнем течении Тертеи был построен новый мост – великолепный, дорогой, ослепительно-белый. Он легко и гордо лег на горло реки, как ожерелье на шею красавицы. Над ним клонилось к закату солнце. Кавалькада барона Армина въехала на приречные холмы, круто обрывающиеся к береговой линии. Отсюда открывался поистине шикарный вид. Высотный арочный виадук из белого камня тянулся никак не менее чем на полторы кесаврийские лиги. Строители и сам владетель Корнельский, на вверенных которому землях расположился новый виадук, все в голос утверждали, что это самый большой мост в стране.
Несколько центральных опор гиганта были еще облеплены массивными лесами, в двухэтажных арках кишели мостостроители, но движение по мостовому переходу уже открылось. Ширина сооружения была такова, что по нему запросто могли проехать бок о бок пять таких карет, как толстопузый экипаж барона Армина.
На противоположном берегу виднелись какие-то длинные постройки, прихотливо разбросанные вдоль реки деревянные корпуса и ажурные вышки с огнями.
К тому времени барон Армин уже проснулся. Он выглянул из окна, причмокнул губами и сказал с удовлетворением:
– Ну вот он! Лагерь Трудармии близ Великого Тертейского моста во имя короля Руфа! Понастроили, конечно!
– А нас вообще по нему пропустят? – аккуратно осведомился повар Жи-Ру, который с первыми признаками пробуждения хозяина начал собирать по сундучкам снедь. – А то вообще-то хотелось бы пообедать уже на том берегу…
– А то ж! – заорал барон Армин. – Не только пропустят, но и, если что, пустят на ночлег!
– Ну… На вашем месте я бы не был так уверен, – пробормотал Себастьян, которому доводилось общаться с отдельными индивидами из числа королевских трудармейцев. Впрочем, его слов никто не услышал.
У въезда на виадук стояла внушительных размеров башня, сложенная из тесаного камня. Тут толпилось несколько здоровенных молодцов в белых плащах Охранного корпуса. Их разбавляли трудовики в серо-зеленом – пыльные, серьезные, сосредоточенные.
Один из Трудармии, завидев людей барона Армина, подскочил и умело придержал под уздцы впряженных в карету лошадей; второй, с круглой рыжей бородой, жестом показал остановиться всадникам:
– Кто такие?
– Нам на тот берег.
– Понятно, что не на этот. Вы и так тут. Вам разве неизвестно, что торжественного пуска моста не было? Или вы хотите проехать по нему раньше владетеля Корнельского?
Барон Армин с шумом выпустил воздух:
– Ф-фы… Э-э… Да я, собственно, к нему и еду в Сеймор.
– И к его сыну, – вылез кто-то (как потом оказалось, это был неугомонный Ржига).
– Мы давние знакомцы. А в лагере нас ждет человек, который обещал…
Рыжебородый, даже не дав себе труда дослушать, раздраженно махнул рукой, и барона Армина немедленно пропустили на новый мост. «Н-да, – подумал Себастьян, поймав в окне кареты удивленно подпрыгнувшее лицо опекуна, – добрейший дядюшка Армин хоть и храбрился, поди, и сам не ожидал, что нас так быстро пропустят…»
В непосредственной близости виадук через Тертею оказался еще более огромным. Себастьяну чудилось, что даже сами звуки грохочущей по мостовому камню кареты – куда внушительнее, чем то, что их производит. Пузатый экипаж барона Армина, с размалеванными мутной гербовой символикой боками, казался солидным в рыбацких поселениях – тут же он напоминал блоху, скачущую по становому хребту великана.
На излете огромной дуги виадука Себастьян осадил коня и, заставив того подойти к самому ограждению, глянул вниз.
Там, десятью или пятнадцатью нилморами[2] ниже, морщились неспокойные воды Тертеи. Прыгали упругие пенные барашки на белый камень опор. Кипела неровная полоса прибоя. Вдоль нее протянулись набережные сооружения с пирсами, сходнями и пристанными тумбами для заведения швартовов.
Все это пустовало. На импровизированной набережной Тертеи не было ни души.
Но уже в полутора сотнях шагов от берега на площадке, зажатой между двумя корпусами лагеря Трудармии, находились люди. Много людей. Наверно, несколько тысяч. Они стояли молча и время от времени покачивали головами в такт речам высокого молодого проповедника в светлой накидке. Он стоял на втором ярусе наблюдательной вышки меж двух мощных огней. Над его головой надувался под ветром огромный стяг с надписью: «Трудовая армия: главные победы – без крови!»