Антон Краснов – Белый Пилигрим (страница 36)
— Ты-то откуда знаешь, дед?..
— Дык… видел я, как строили этот дворец… то есть люди сказывали, — уклончиво отозвался старикашка, который, видно, хотел стяжать себе лавры Олега Кошевого по неразглашению тех или иных сведений. Собственно, зло на него меня брало такое, что, если бы не его седины, устроил бы я ему филиал гестапо! А впрочем, седины, — что седины? Этот старый маразматик втравил нас в такую историю, что и посмертно из нее не выпутаешься! Я засопел… Макарка, кажется, тоже был не в восторге от нашего, с позволения сказать, сокамерника.
Похоже, дедуля почувствовал, чем дышит аудитория, потому что откашлялся сиплым басом и сказал:
— Вот что. Из этого подвала-то, где мы сейчас сидим, выйти-то немудрено. Придет за вами стражник, пока он будет тыкать факелом и привыкать к темноте, его и скрутить можно. Тут в другом загвоздка. Подземная галерея, ведущая к тюремным подземельям, имеет только один выход наверх, и выход тот охраняется гвардейцами. Мимо них зверь не прошмыгнет, летучая мышь не пролетит. Но есть и другой путь…
— Какой? — быстро спросил я, словно опасался, что старик Волох снова вознамерится играть в молчанку и на этот раз точно ничего нам не скажет. Я видел, как Телятников, пошарив перед собой растопыренной пятерней, наткнулся на бороду старикана и тотчас же сунул ему бутылку с тремя шестерками: дескать, выпей, дедушка, расслабься, дай волю своему неподатливому языку!.. Дедуля и рад стараться, он ловко перехватил портвейн своей заскорузлой лапой и уже принялся было совать горлышко сначала в нос, потом куда-то в район подбородка и наконец с третьего раза попал в рот, но… В дверном замке заскрежетал ключ, я резко повернулся и увидел, что тяжелая дверь открывается, плавно, как откатывается, и на пороге возникает темный силуэт. Тюремщик, кажется, сейчас примется зазывать на допрос. Давно пора бы…
— Эй, кто тут! Первый, на выход!
— А тебе кого нужно-то? — отозвался Макарка. — Ты сначала определись, а потом отвлекай людей от размышлений. Может, я стихи слагаю, а ты нарушаешь мой творческий процесс!
«Ничегошеньки Макарка не усвоил, — подумал я, — а прежде всего он должен усвоить то, где можно распускать язык, а где нет… Это и меня касается в той же степени. Если не в большей».
— А что, — продолжил я уже вслух, — нам уже с вещами на выход? (Сказав это, я осторожно, медленно скользнул к дверному проему; тусклый фонарь в руке тюремщика, дававший куда больше треску и копоти, нежели освещавший, не. мог меня выдать.)
— А ты как думал? — отозвался тот, поднимая фонарь и обеспокоенно впиваясь взглядом в темноту. — Давай выходи, тот, длинный который. Допрежь всех его хотят допросить. Тот, у кого книга была…
У него лязгнули зубы. Только сейчас я разглядел, что на тюремщике лица нет. Он стискивал челюсти, но предательская дрожь время от времени сотрясала их, выбивая короткий дробный стук, как от холода. Впрочем, жарко тут не было, об этом я уже упоминал — но тюремщик был тепло одет! Значит, не от холода… Ну конечно! Его можно понять, наверняка у него за спиной нет университетского образования (о-хо-хо!), даже незаконченного, и наверняка он подвержен темным суевериям, о которых знать не знает и, что характерно, не желает просвещенный министр Дмитрий Иванович, чтоб его подняло да шлепнуло! Холодная улыбка скривила мои губы. Боится… да, этот тип с фонарем просто-напросто боится, ведь сказано, что среди охраны подземелий под дворцом с недавних пор бродят тихие, зловещие, леденящие кровь слухи… Их можно понять: Хранитель библиотеки убит, несколько гвардейцев пропало без вести, а ведь тюремные подвалы и книгохранилище входят в единую систему подземелий, и если…
Я не стал вытягивать ниточку размышлений дальше, надвинул шапку почти на глаза и выговорил глухим, замогильным голосом:
— А ты хорошо подумал, друг мой, прежде чем сюда явиться? Ведомо ли тебе, что с недавних пор эти подземелья совсем не так безопасны, как это повелось во времена отцовы и дедовы? — Кажется, я выбрал удачную форму беседы, потому что его зубы выбили длинную и замысловатую дробь, и он отступил на шаг. Фонарь подрагивал, раскачивался в судорожно вытянутой руке… Я продолжал массированную психическую атаку:
— Видишь ли, друг мой… Спустившись сюда, ты многим рисковал. Я понимаю, служба государю, отчизне… Но те, которые пропали без вести, — я сказал это таким тоном, что у самого по спине побежали мурашки, а из темноты тревожно засопел Телятников, — те, которые пропали без вести, они-то тоже служили государю и отчизне.
Я вошел в раж и, верно, наговорил бы немало завораживающих, нервных, подогретых напряжением всего моего существа слов. Слов, которым в конечном итоге поверил бы сам. Но — не пришлось. С глухим стоном стражник уронил фонарь на пол. Он попятился и натолкнулся спиной на стену, прижался к ней локтями… Я поймал его взгляд, устремленный на дальнюю стену (которую он, конечно, видеть не мог). Глаза, какие у него глаза!.. Такие бессмысленные, невидящие темные глаза бывают у новорожденных, которые смотрят, но еще не умеют видеть или же попросту не сознают увиденного. А этот стражник… Ох, рано встает охрана!.. Видно, они здесь в самом деле ВЕРЯТ. Собственно, кто бы говорил — но не я, которому пришлось наблюдать этих тварей вживую…
Я более не медлил. Я прянул к стражнику и без раздумий ударил его рукой под ребра. Он перегнулся вперед, сухо захрипев и выкатив глаза, и тотчас же получил еще один удар — по лицу, а потом сцепленными в замок кистями — по голове, точнее, в основание черепа. Драться я особенно и не умел, но ради такого случая, конечно, расстарался.
— Ты что там, Винни?
— Илюшка, что такое?
Макар и Нинка задали свои вопросы одновременно. Я потряс ушибленной рукой и отозвался:
— Все. Потом будем разглагольствовать. Дед, ты говорил, что есть еще один выход. Ну так показывай.
— Ай, молодец, — сказал тот без особого воодушевления, — сладил-таки с супостатом. Хотя тот сам виноват: трясся так, будто перед ним сам Гаппонк во плоти стоял. А что это я? — словно спохватился он. — Не надо поминать такое всуе, да еще к обеду. Известен мне второй выход, известен. Собственно, он появился не так давно…
Макарка подобрал с пола фонарь. К счастью, он не разбился при падении. Мы выбрались в подземную галерею. Если поворачивать налево, то мы наверняка набредем на пост стражи. Я помнил, каким путем нас сюда вели, так что путь налево исключен: справиться своими силами с тремя или четырьмя прекрасно вооруженными здоровенными мужиками не представляется возможным, а шапка Белого Пилигрима, так сказать, барахлит и капризничает… Слишком непредсказуемый артефакт достался нам от братьев Волохов. Кстати, о Волохах.
— Я так думаю, нам нужно идти направо? — спросил я у старика, крепко беря его за сухое, жилистое запястье.
Он засмеялся противным дребезжащим смехом, который о-очень мне не понравился. Судя по непрекращающемуся сопению Макарки Телятникова, — ему тоже. Волна раздражения и жгучей (не хочу сказать —
— Вот что, почтенный пенсионер. Я, конечно, уважаю старость, но, если и сейчас вы, дедуля, будете морочить мне голову — пойдете на обед кролокротам! Я, конечно, сомневаюсь, что они будут грызть такой неаппетитный продукт, как ваша особа… Показывайте дорогу! — закончил я самым любезным тоном, какой только смог из себя выдавить.
Он закивал и пробормотал, что давно уже жаждет указать нам путь к освобождению. И, не дожидаясь, пока я приголублю его очередным критическим высказыванием, поковылял по подземному ходу. В самом деле— вправо от двери темницы. Такое впечатление, что он, как и я, видел в темноте. Потому что он шел достаточно уверенно, не спотыкаясь и не напарываясь на настенные выступы (прямо как я с шапкой Белого!), в то время как Макарка, с фонарем, несколько раз едва не грохнулся оземь. Галерея петляла, в двух или даже трех местах по пути нашего следования раздваивалась, но старик всякий раз, не задумываясь, выбирал тот или иной вариант. Без колебаний. Ему ли не помнить собственного имени и обстоятельств нашей первой встречи? Придуряется. Это убеждение разрослось и окрепло во мне еще до того, как дед указал рукой на пятно неяркого света, появившееся в конце галереи после очередного поворота, и сказал:
— Туда.
— Ух, дед! — воскликнул Макарка, едва не выронив фонарь, ибо он полез за пазуху сами знаете за чем. — Вывел! А я уже хотел тебя в Сусанины переименовывать! Выход! Нашел выход, здорово! Сусанин поляков хоть при свете водил… в-водил… в заблуждение. Гм, — забормотал он, глядя на мои манипуляции, — niech pan czyta i tlumacze [11]… твою мать! Ты что, Винни?
— Да вот, — ответил я, приближаясь к источнику искомого света в конце туннеля и разглядывая его, — думаю, что фонаря у нас больше не будет.
— П-почему?
— Да потому, что я сейчас врежу им по башке нашего гида!!! — заорал я, даже приседая от напряжения. — Ничего потяжелее у нас нет, так что сгодится и фонарь! Смотри, смотри, куда он нас привел! Да, тут выход в освещенную соседнюю галерею! Да, там горят лампы! Только чтобы попасть туда, нужно пройти вот через этот ма-аленький, коротенький проход! Вот через этот, который… — выговорил я, тут же задохнулся на полуслове и, вцепившись руками в ржавую РЕШЕТКУ, перекрывавшую проход в смежную галерею, коротко, зло всхлипнул.