Антон Краснов – Белый Пилигрим (страница 26)

Я сощурил глаза. Удобная риторика. «Чему быть — того не миновать». Такие мысли приходили в голову и мне самому, но я держал их при себе. Если здешние обитатели исповедуют, прошу прощения за словечко, такой последовательный детерминизм, так уверены в причинной обусловленности и предопределенности (ох!) тех или иных событий, — то почему сомневаюсь я? Да вот вам!!! В конце концов, именно я отразил нападение непобедимых кролокротов, а не эта языкастая бабуля! Именно мне и Макарке вручено наследство этих мифических старикашек Волохов! Именно я вышел из Замученных болот, с самого дна, илом затянутого, а эта несимпатичная бабуля, которую ни один собес не принял бы, давно пускала бы пузыри! Я вскочил и довольно невежливо выдернул книгу, шапку (а Макар — бутыль) у засуетившейся старушенции. И — грубовато:

— Вот что, бабуля. За такие изречения неплохо бы и в челюсть задвинуть, но вам в плане челюстей, я так понял, особенно терять нечего, потому и держите язык за оставшимися зубами. Вижу, ничего конструктивного от вас не дождешься, кроме оккультного бреда. Так что мы пошли, а ваша родственница, госпожа Чертова, пусть трясет вас на предмет провианта, отдыха и, не дай боже, ночлега.

Видно, я выглядел очень разозленным. А в свете моей эпохальной победы над кролокротами — даже грозным, потому что Яга звонко щелкнула челюстями, так мною обхаянными, и отскочила в угол:

— Ну что ты, Илюшенька, что ты! Ты уж прости старуху за слово необдуманное, пустое, если что не так!

Я не стал слушать и вышел во двор. За мной вышел Макарка. Этот снова обрел свою бутылочку, еще недавно отобранную для экспертизы Бабой-ягой, и потому был благодушен:

— Ну что ты так взъелся на старуху, Винни? Она ж из ума давно выжила. Она, кстати, мне кого-то упорно напоминает.

— Мегеру, — проворчал я, но вал беспричинного (ой ли?) гнева уже схлынул. — Так что ты там, Макар, говорил о парне с лестницы, который, дескать, мог быть отсюда, с Мифополосы?

— Да я вроде бы уже все сказал, — повел он плечами. — К тому же… м-м-м… я ведь только предположил, вот. Ладно, не пузырься, Винни. Я все понимаю… п-прекрасно. Перенервничали, насмотрелись на разные ужасы… это тебе не в кинотеатре на каком-нибудь «Ночном дозоре» сидеть, тут спецэффекты совсем другие, и…

Макарка сбился с мысли, да и была ли хоть какая-то мысль?.. Понес окончательную чушь. Я отобрал у него бутылку и, по зрелом раздумье… э-э-э… по чуть-чуть… гм… Словом, ночевать пришлось у Бабы-яги. Последняя, как помним, не увидела в нас ничего примечательного, и эффект этой примечательности был немедленно создан Телятниковым: ибо примечательно, что он заснул прямо в ступе. В той самой, хрестоматийной, с аэродинамическими примочками…

— Шла лесною стороной, увязался черт за мной, Плюнула на плешь ему и послала к лешему!.. — засыпая, напевал себе под нос сын доктора исторических наук. А я на сон грядущий открыл замурзанный том «Словника демиургических погрешностей» и, кажется, сумел прочитать одну из фраз — слагающуюся из странных, высвечивающихся в мозгу букв: «А на седьмой день следовало бы отдыхать, а не… »

Хотя, быть может, мне это только снилось.

ГЛАВА ПЯТАЯ, ПОЗНАВАТЕЛЬНАЯ

Трилогий Горыныч живописует картину мира, а царь Уран Изотопович портит ее всеми доступными средствами

— «Э-эх, дороги, пыль да ту-у-ман! Холода, тревоги да степной бурья-а-а-ан!.. » С тоскливого исполнения этой песни началось утро. Нет нужды напоминать, что и вчерашний день заканчивался вокальной партией пьяного Макарки. Сегодня же мой слух прямо с восхода солнца начала терзать Баба-яга. Хлопоча насчет завтрака, она напевала эту песню с таким надрывом, что мне (в свете наметившегося похмелья) захотелось пойти да и повеситься в сарае. «Вы-ыстрел грянет, ворон кру-ужит, мой дружок в бурьяне неживой ле-ежит», — слезоточиво напевала бабуля, ловко жонглируя черепами— один в роли сахарницы, второй — солонки.

— Что воешь, бабка? — неласково спросила сонная Чертова, высовываясь из сеней, где ей постелила любвеобильная родственница. — Параська, иди помоги собрать завтрак на стол, а то мы тут еще долго торчать будем! Бабуля у нас по утрам квелая да сырая, на ревматизм грешит и потому поворачивается неохотно, лениво. А вы, мальчики, вчера опять отличились. Вы, наверно, подумали, что находитесь у себя дома. По крайней мере, Илья называл нашу бабку какой-то Людмилой Венедиктовной и убеждал ее в том, что…

— Не стоит вспоминать, — поспешно вмешался я. — Заблуждения молодости… знаете ли. Гм-м… М-минералка, дай Макар-ки… бррр… М-макарка, дай минералки…

— Какой тебе еще м-минералки?.. — выдавил тот, выливаясь из ступы пригоршней переваренного киселя, на который по какому-то недоразумению налипли очки. — Нет никакой минералки! Разве бабуся наколдует! И вообще, ехать пора!

Наверно, мы разорили бабку минимум на двухмесячный запас провианта. Впрочем, если она в самом деле такая вегетарианка, какую из себя строит, то ей можно существовать и на подножном корму. Я имею в виду грибы, ягоды, шишки разные… Кикимора Дюжина сделала такой запас, будто мы отправлялись не к Зме… тьфу, не к Трилогию Горынычу, жившему согласно карте в шестидесяти верстах отсюда, а минимум в авторалли Париж — Дакар! Хотя, памятуя о кролокротах, никто возражать не стал.

На прощание я всучил бабуле измочаленную книженцию — тот самый кулинарный сборничек «В помощь молодой хозяйке». Провожая нас, Баба-яга показательно всплакнула. Слезы промыли на ее буром лице две светлых дорожки. Гигиена тут, однако…

Дорога к эксперту Горынычу была такой бессодержательной, что нет смысла ее описывать. Что толку в энный раз прочитать о вошедшем в традицию… э-э-э… вот.

…Кажется, я продолжал обучать сыщиц Чертову и Дюжину дедуктивному методу.

Вскоре мы увидели горы, и давшие отчество любезному Трилогию Горынычу. Машина не доехала до первых предгорных кряжей метров триста и заглохла. Кажется, кончился бензин, или чем там заправляли первые автоодры?.. Пришлось идти пешком.

Ну вот, добрались. Горы, горы!.. Красота. Я задрал голову. Надо мною возвышалась трещиноватая, неровная, почти отвесная стена темно-синего зернистого камня, кажется, какой-то разновидности базальта. По каменистой площадке, на которой мы стояли, были разбросаны куски светло-серого пористого сланца. Кое-где бесплодный камень был покрыт зеленовато-бурым лишайником, и из расщелины угрюмо торчали колючие ветви какого-то кустарника, названия которого я не знал. Задрав голову еще выше, я максимально напряг зрение, и мне удалось различить, что над громоздящимися базальтовыми утесами вздымается уже совсем неприступная стена из блестящего черного камня, похожего на антрацит. На ее почти зеркальной поверхности не было и намека на выступы и углубления, которые хотя и не часто, но встречались в базальтовых громадах несколькими десятками метров ниже. Макарка, стоящий рядом и точно так же задравший голову, присвистнул:

— Только не говорите, что для визита к Трилогию Горынычу нам нужно забраться на эту верхотуру!

— Тем не менее это так, — кротко сказала Чертова и скромненько улыбнулась, видно втайне радуясь нашему замешательству. — То есть почти так.

— А вы говорили, что ездили к нему неоднократно, — вмешался я, — и как же вы забирались на эти неприступные скалы? Ведь тут даже опытный альпинист со всем снаряжением спасует!

— Ладно, — сказала Чертова, — не буду вас мучить. В конце концов все гораздо проще.

И, открыв рот, она заорала так, что у меня заложило уши:

— Уважаемый хозяин! Мы по вашу душу! Это я, Чертова, из сыскного агентства «Чертова дюжина»! Уважаемый Трилогий Горыныч! Будьте так любезны!!!

Не думал, что у нее такая луженая глотка. Утверждают, что шум от проходящего мимо поезда измеряется сотней децибел. У последовательницы Шерлока Холмса в ротовой полости таилось по меньшей мере два тяжелогруженых состава. Так что результат не заставил себя долго ждать. Крупнозернистый базальт дрогнул и поплыл… сначала неуловимо, еле заметно, как если бы основание могучих скал окунули в туман. Я задрал голову и увидел, что черная антрацитовая стена трескается, как гигантское зеркало, распускается на огромные каменные полосы, похожие на клинки, и обрушивается на меня.

— А-а-а!!

…Конечно, это был мираж. Простейший мираж, наведенный многомудрым хозяином здешних мест, чтобы его не тревожили досужие путники. Истаяли, как и не было, базальтовые утесы, раскололась и исчезла неприступная антрацитовая стена, отбивавшая всякое желание идти дальше… И перед нами оказался внушительный грот с высоким, метров двадцати в ширину и ну никак не меньше пятнадцати в высоту, входом. Чертова лукаво улыбнулась и сказала:

— Нет ничего проще. А вот и сам хозяин. Наверно, па этот раз он был не так увлечен чтением, как в прошлый раз. Когда я к нему приехала проконсультироваться по делу о похищении пятнадцати поросят с царской кухни, он читал одновременно три книги, при этом еще и делал отметки на полях. Я сорвала себе голос и… (Тут Чертова вдруг присела в каком-то подобии институтского книксена, не отрывая взгляда от входа в пещеру.) Здра-а-а-авствуйте, Трилогий Горыныч!

Я, Нинка и Макар смотрели во все глаза… Зрелище, открывшееся нам, было одновременно впечатляющим, устрашающим и смехотворным. Да уж! Такого мне в самом деле еще видеть не приходилось. Итак: здоровенная туша размером со слона как минимум. Три головы на длинных шеях, короткие передние лапы и две задние — толстые, массивные. Вышел Горыныч из пещеры словно белый человек — чинно, в чем-то вроде просторного сюртука диковинного покроя; сюртук — величиной с чехол для небольшого самолета, не меньше! Самое забавное, однако, было не в этом. Головы. Да, головы. Две массивные головы на толстых, мускулистых шеях, средняя подвязана каким-то подобием шейного платка размером с хорошенькую простыню. Третья голова — чуть в отдалении, в сторонке. На длинной змеиной морде сидели очки, и выражение ее было откровенно обиженным и надутым. Две прочих морды выглядели хотя и вполне упитанными и довольными жизнью, но каждая, кажется, почитала своим долгом скорчить мину глубочайших раздумий о смысле бытия, о бренности, о Боге… И прочей тягомотине, которой вот уже несколько тысяч лет отравляют воздух философы. В левой передней лапе Трилогий Горыныч держал здоровенный пухлый том, который по своим размерам и массе вполне мог послужить чьей-нибудь надгробной плитой. Правая лапа была отягощена внушительной чашей вина. О, свои люди!.. То есть… гм… Не совсем люди, конечно, но…