Антон Хорш – Слушайте (страница 11)

– Ты сам выбрал эту роль, – холодно произнёс Артём. – «Спаситель природы». Бывший разрушитель, ставший хранителем. Красивый нарратив для общественности.

– Ты думаешь, это просто пиар? – Давид поставил стакан на стол с большей силой, чем требовалось.

– А разве нет? – Артём почувствовал, как внутри поднимается горячая волна. – Ты строишь ковчег не для природы. А чтобы утопить в нём свою вину.

Давид не ответил сразу. Он смотрел на пламя свечи, словно искал в нём ответы. Когда он заговорил, его голос звучал иначе – без привычного самоконтроля:

– Знаешь, почему я выбрал именно это место для «Ковчега»? Почему из всех пострадавших регионов решил восстанавливать именно Амазонию?

– Потому что здесь был самый большой ущерб от деятельности твоей корпорации, – парировал Артём. – Наибольший PR-эффект.

– Потому что твоя мать была здесь счастлива, – тихо сказал Давид.

Артём замер. Мать была запретной темой в их редких разговорах. Её имя возникало только в формальные даты – годовщина смерти, день рождения – и даже тогда произносилось вполголоса, словно заклинание, которое нельзя говорить полностью.

– Она работала здесь с коренными народами, – продолжил Давид. – До катастрофы. До того, как я… – он осёкся. – Она первая говорила о биомнемических цепях. О памяти видов. Все считали её идеи слишком радикальными. Слишком… ненаучными.

Артём почувствовал, как в горле растёт комок. Отец никогда раньше не рассказывал о профессиональной деятельности матери. Он помнил её смутно – тёплый смех, руки, пахнущие лесными травами, колыбельные на языке, которого он не понимал.

– Я выбрал исправлять, а не скрывать, – произнёс Давид, глядя прямо на сына. – Это труднее. Больнее. Безумно сложно просыпаться каждый день с осознанием того, что ты натворил. Но я должен был закончить то, что она начала. Возродить то, что я помог уничтожить.

Артём почувствовал, как его гнев требует выхода. Пальцы сжались на вилке с такой силой, что металл начал сгибаться. Он хотел вонзить её в стол, разбить тарелки, опрокинуть эту проклятую свечу, превратить комнату в то, чем была Амазония после деятельности «Артёмов Ресурс» – выжженной пустошью.

Огонь внутри него требовал выхода. Но он знал – стоит дать пламени волю, и сгорит всё, что они только начали строить.

Он медленно положил вилку рядом с тарелкой. Вдохнул. Выдохнул.

– Почему сейчас? – спросил он. – Почему ты вдруг решил рассказать мне это?

– Потому что происходит нечто, чего я не понимаю, – ответил Давид. – И я думаю, ты уже столкнулся с этим.

Давид активировал голографический проектор, встроенный в стол. Свеча погасла от потока воздуха, но её заменило красноватое свечение проекции, поднимающейся из центра стола. Трёхмерная карта заповедника зависла между ними.

– Восточный сектор, – сказал Давид, увеличивая фрагмент изображения жестом руки.

Красноватый свет голограммы играл на лице Артёма, отбрасывая огненные тени и создавая иллюзию, что под его кожей тлеет жар – внутренний огонь начинал резонировать с изображением «живой» воды Колыбели.

– Что ты знаешь о подземной гидрологии региона? – спросил Давид.

– Только то, что во время экологической катастрофы большинство водоносных слоёв было загрязнено, – ответил Артём, стараясь скрыть интерес.

– Это официальная версия, – кивнул Давид. – Но реальность сложнее.

Он изменил ракурс голограммы, и перед ними появилось сечение почвы под восточным сектором. Артём невольно подался вперёд. На глубине около трёхсот метров располагалась обширная пещерная система. А в её центре – огромное подземное озеро неправильной формы.

– Что это? – выдохнул Артём, хотя уже знал ответ.

– Местные называли его Сува-Кочи, – произнёс Давид. – Колыбель жизни.

Название отозвалось в памяти Артёма. Он уже слышал его – не от Дамира, а раньше. Гораздо раньше.

Внезапное воспоминание: он, семилетний, прячется за дверью отцовского кабинета. Взрослые голоса, напряжённые, серьёзные. «Сува-Кочи не может быть мифом, если все образцы указывают туда». «Это просто совпадение, Давид. Не впадай в мистицизм». «Если она была права насчёт этого…». Детское любопытство, непонимание, но имя запомнилось – Сува-Кочи, звучащее как заклинание.

– Озеро, каким-то образом пережившее экологическую катастрофу, – продолжал Давид. – Более того, анализы показывают, что вода в нём чище, чем была до катастрофы. Как будто… – он запнулся, подбирая слова, – как будто озеро очистило само себя.

– Самоочищающаяся экосистема? – Артём нахмурился. – Это невозможно. Нужны десятилетия, если не столетия.

– Именно. Но это факт. Более того, биологические пробы из этой воды показывают наличие микроорганизмов, которых нет в наших базах данных. Некоторые из них проявляют признаки коллективного поведения.

И в центре пылающей голограммы медленно вращалось изображение подземного озера – холодное, глубокое, как взгляд матери в старом фото. Вода и огонь, встретившиеся в странном технологическом танце.

– Коллективное поведение? – переспросил Артём, вспоминая странные узоры, которые формировали колонии бактерий в эксперименте Лин.

– Да. Они образуют структуры, – Давид изменил изображение, и перед ними возникла увеличенная проекция микроорганизмов. – Структуры, которые напоминают…

– Спирали, – закончил Артём. – С шестью ответвлениями.

Давид резко поднял взгляд:

– Откуда ты знаешь?

Артём прикусил язык. Он уже сказал слишком много.

– Предположил по структуре изображения, – быстро сказал он. – Это распространённая форма в природе.

Давид смотрел на него долгим изучающим взглядом.

– Коренные жители верили, что Сува-Кочи – не просто озеро, – наконец произнёс он. – Они считали его хранилищем памяти всех живых существ. Местом, где прошлое, настоящее и будущее природы сосуществуют в идеальном равновесии.

– Звучит как мистика, а не наука, – заметил Артём, хотя внутренне уже начинал верить в реальность Сува-Кочи.

– Когда всё живое начинает вибрировать в унисон, это не сбой, Артём. Это резонанс, – задумчиво произнёс Давид. – Твоя мать говорила об этом. О частоте, на которой общаются все живые существа. О языке, который мы забыли.

– Резонанс Шумана, – непроизвольно сказал Артём. – 7.83 герца.

Теперь настал черёд Давида удивляться:

– Именно эту частоту мы фиксируем во всех аномальных явлениях вокруг озера. Ты действительно хорошо подготовился к программе.

Коммуникатор на столе внезапно ожил, прерывая их разговор. На дисплее высветилось имя «Е. Соколова». Давид взглянул на экран и нахмурился.

– Извини, это срочно, – сказал он, принимая вызов.

Артём наблюдал за лицом отца, меняющимся по мере разговора. Сначала нейтральное, потом озабоченное, а затем – открыто встревоженное.

– Вы уверены? – спросил Давид. – На всех станциях мониторинга?.. Понимаю. Подготовьте протокол. Я буду через двадцать минут.

Он отключил связь и повернулся к Артёму:

– Странные вещи происходят по всему восточному сектору. Животные ведут себя… необычно. Они создают узоры из природных материалов. Собираются в группы вне своих обычных социальных структур. Биомнемические цепи проявляют аномальную активность, которую мы не можем объяснить.

Артём почувствовал, как сердце ускоряет ритм. Именно об этом говорил Дамир, именно это они видели на поляне.

– И что вы собираетесь делать? – спросил он, стараясь звучать нейтрально.

Красные индикаторы на коммуникаторе Давида мигали в такт с учащённым дыханием Артёма.

– Существует протокол, – медленно ответил Давид. – «Гармонизация». Система подавления нестандартного поведения животных. Она активируется автоматически при достижении определённого порога аномалий.

– Подавления? – переспросил Артём, чувствуя, как температура в комнате повышается от его растущего гнева. – Вы собираетесь просто… отключить то, чего не понимаете?

– Это мера безопасности, – ответил Давид, но в его голосе не было уверенности. – Всемирный экологический совет настаивает на строгом контроле всех изменений в биомнемических цепях. Слишком большой риск дестабилизации всей экосистемы.

– Или слишком большой страх перед тем, что природа выходит из-под контроля? – Артём почувствовал, как его голос становится горячим, как пламя свечи, которая уже погасла.

– Гармонизация была создана как мера безопасности, – тихо сказал Давид. – Но я начинаю думать, что мы пытаемся заставить природу следовать нашему сценарию, вместо того чтобы услышать её собственный голос.

В его словах Артём услышал эхо слов Дамира о том, что надо учиться слушать, а не контролировать. О том, что древние связи пробуждаются, и с ними нужно не бороться, а понять их. Неужели отец и Дамир говорили об одном и том же?

– Если твоя мать была здесь… – продолжил Давид, и его голос дрогнул, – она бы настаивала на изучении этих изменений, а не на их подавлении. Она всегда говорила, что природа мудрее нас. Что мы должны быть учениками, а не хозяевами.

Давид встал и подошёл к одной из полок с растениями. Бережно коснулся листа небольшого растения, чьи фиолетовые цветы были закрыты в вечернее время.

– Это один из последних экземпляров Spiraea Ambrosia, – сказал он. – Твоя мать нашла его во время экспедиции в Западную Амазонию. Она назвала его «растением, помнящим дождь». Оно раскрывает цветы только после определённой последовательности дождливых и солнечных дней. Как будто помнит ритм сезонов, даже если выращено в контролируемых условиях.