Антон Гринченко – Шепот мирного неба (страница 3)

– Я знаю, – сказала она твердо. – Потому что я была там. Радисткой. Позывной «Соловей».

Она увидела, как эти слова ударили в него физически. Он отшатнулся, будто от удара. Его лицо исказилось мукой, пальцы сжали фляжку так, что жесть хрустнула.

– «Соловей»… – прошептал он, и это было не вопрос, а эхо из глубин. – «Василек»… Меня… звали «Василек».

И в этот миг, в отсветах чужой беды, среди запаха гари и спасенных жизней, они наконец узнали друг друга. Не по лицам, искаженным войной и временем. А по душам, проступившим в огне.

Глава 4. На новой скамейке

После пожара мир вокруг них снова стал чужим и подозрительным. На следующий день на заводе было строгое совещание. Марка вызвали первым. Он вышел через час, лицо его было каменным, но в уголке глаза дергался нерв. Лида, проходившая мимо кабинета директора, услышала обрывки: «…неоправданный риск… дисциплина… геройство должно быть разумным… требуем объяснений о вашем боевом прошлом…»

Она поняла: его подозревают. Не в саботаже, конечно, но в «нестандартности». В стране, где все должно быть по форме, его отчаянная эффективность выглядела как вызов.

Она сама старалась избегать его взгляда весь день, охваченная паникой. Что она наделала? Назвав его старый позывной, она не только открыла свое прошлое, но и, возможно, навлекла на него внимание тех, кто любит копаться в биографиях. Ее сомнения сменились страхом – не за себя, а за него.

Но вечером, когда она, уставшая и встревоженная, шла домой через тот самый пустырь, он уже ждал ее.

Сидел на той самой скамейке, которую вкопал. Сидел, отклонившись назад, смотря на прояснившееся после пожара небо, где зажигались первые, робкие звезды. Рядом с ним на досках лежала его ушанка.

Лида замедлила шаг. Сердце заколотилось где-то в горле. Она могла свернуть, сделать вид, что не заметила. Но ее ноги сами понесли ее к скамейке.

Он не повернулся, но, должно быть, услышал ее шаги.

– Садитесь, – сказал он тихо. – Если не боитесь.

В его голосе не было прежней пустоты. Была усталость, натянутая, как струна, и что-то новое – настороженная ясность.

Она села на другой конец скамейки, оставив между ними расстояние в полметра – целую пропасть невысказанного.

– Вас… вызывали? – спросила она, глядя перед собой на темные очертания будущих клумб.

– Вызывали. Спрашивали, где служил. Что делал. Почему не состою в партии.

– Что ответили?

– Ответил, что служил. Делал, что прикажут. А насчет партии… – он на мгновение замолчал. – Сказал, что не достоин. После того, как мои люди погибли, а я выжил.

Он произнес это без эмоций, как констатацию факта. И в этой фразе Лида услышала ключ ко всей его боли, ко всей его замкнутости. Чувство вины выжившего.

Они молчали. Ночь была тихой, только где-то далеко лаяла собака.

– «Соловей», – наконец произнес он, и слово прозвучало в тишине как клятва. Он повернул к ней голову. В сумерках его лицо было почти невидимо, только глаза ловили отсвет далекого фонаря. – Я… я не помню твоего лица. Того, каким оно было. Помню дождь. И грязь. И твой голос в шлемофоне. Ты говорила: ««Василек», держись, я выведу». А потом… потом тишина. Долгая тишина. И боль.

Лида закрыла глаза. Слезы подступили к горлу, горячие и горькие.

– Под Ригой, – прошептала она. – Это было под Ригой. Наша группа попала в засаду при выходе из эфира. Тебя… тебя разрывной пулей в грудь и в голову. Я видела, как ты упал. Мне кричали «Отходи!», но я… я пыталась тебя достать. Потом рядом разорвалась мина. И все.

Она вынула из кармана пальто тот самый, затертый до дыр снимок. Не протягивая, просто положила на скамейку между ними.

– Вот таким ты был.

Марк медленно, будто боясь спугнуть, взял фотографию. Поднес к глазам. Долго смотрел. Потом его рука дрогнула.

– Это… не я.

– Это ты, – сказала она с невероятной нежностью. – Марк Николаевич Семенов. Командир разведгруппы «Гранит».

Он поднял на нее взгляд, и в нем была настоящая паника. Раскол. Две реальности боролись в нем.

– Но я… Егоров. Марк Иванович. Я помню… детский дом? Нет, не помню. Помню госпиталь. Долгий. И бумаги, которые дали… новые. Сказали, старые сгорели. Что удобно. Что так лучше.

Лида поняла все. Контузия, потеря памяти. А потом – бюрократическая машина, которая с легкостью присвоила выжившему «беспризорнику» новое имя, новую биографию, чтобы не возиться с поисками родни и заслуг. Он не скрывался. Его стерли.

– Семенов, – повторил он, пробуя фамилию на вкус. Она явно ничего не будила в памяти. Он снова посмотрел на фото, потом на нее. – А ты… ты меня искала?

– Я думала, ты погиб, – голос ее сорвался. – Мне дали медаль «За отвагу» и списали по контузии. Я вернулась сюда. А город… его не было. И тебя не было. И искать было некого и негде.

Он кивнул, принимая эту боль как данность. Потом неожиданно спросил:

– А сахар?

Лида вздрогнула.

– Какой сахар?

– Не знаю. В голове… обрывок. Я говорю: «Для голоса, Соловей. Чтобы не сорвался». И даю что-то… сладкое.

Теперь она заплакала по-настоящему. Беззвучно, слезы текли по щекам и падали на телогрейку.

– Рафинад, – выдохнула она сквозь рыдания. – Кусочек рафинада. Ты его мне дал. Последний раз, когда мы виделись живыми. Я… я его съела только через месяц. Когда узнала, что тебя нет.

Он молча протянул ей назад фотографию. Но она покачала головой.

– Оставь. Может, поможет.

Он снова посмотрел на снимок, на молодое, ясное лицо незнакомца, который был им. Потом спрятал в карман.

– Лида, – сказал он впервые по имени. И это звучало так естественно, будто он всегда его помнил. – Я… я не тот человек, что на фото. Я не помню, каким был. Я помню только страх, боль и твой голос. Я – это тот, кто выжил в огне вчера. Кто роет землю здесь. Я – Егоров.

Она вытерла лицо, посмотрела на него. На этого изможденного, сильного, страдающего мужчину с глазами старика и руками рабочего.

– Я знаю, – сказала она просто. – Я тоже не та «Соловей». Та осталась там, в том лесу. Я – Соколова, медсестра, которая боится подпускать к себе призраков.

Она сделала первый шаг через пропасть – метафорический. Придвинулась немного ближе.

– Но мы выжили. Оба. И теперь… мы здесь.

Он долго смотрел на нее, впитывая ее черты в ночи. Ища в них то, что не мог найти в памяти. Потом осторожно, как к раненой птице, протянул руку и коснулся тыльной стороной пальцев ее щеки, стирая след слезы. Прикосновение было шершавым, теплым и невероятно реальным.

– Здесь, – тихо согласился он. И в этом слове была целая вселенная: этот пустырь, этот город, эта скамейка, эта новая, хрупкая точка отсчета.

Они еще долго сидели в тишине, уже не как два одиноких острова, а как два берега одной реки, которую только предстояло пересечь. Прошлое было страшным, разбитым мифом. Будущее – туманным и пугающим. Но было сейчас. И в этом «сейчас» они наконец-то были вместе.

Глава 5. Тени особого отдела

Пустырь со скамейкой стал их тайным местом. Они встречались там после работы, когда сумерки скрывали их от посторонних глаз. Разговаривали мало. Чаще молчали, слушая, как в городе, кирпичик за кирпичиком, растет новая жизнь. Эти тихие встречи были для них лекарством – островками покоя в море тревог.

Но покой не мог длиться вечно.

Сначала были косые взгляды в столовой. Потом товарищ Сухов, парторг завода, человек с лицом уставшего идеалиста и душой бюрократа, начал «случайно» пересекаться с Марком.

– Егоров, а как вы относитесь к последнему выступлению товарища Жданова? – спрашивал он, шагая рядом к проходной.

– Положительно, – глухо отвечал Марк.

– Конкретнее, товарищ, конкретнее! Искусство должно воспитывать! А вы, я смотрю, больше по молчаливым жанрам.

Намек был прозрачен: «молчаливый» приравнивался к «скрытному».

Лида чувствовала надвигающуюся грозу кожей. Ее вызвала главврач госпиталя, пожилая, видавшая виды женщина.

– Соколова, ты у нас работник ценный, – сказала она, не глядя в глаза, перебирая бумаги. – И личная жизнь – дело личное. Но завод – режимный объект. Там сейчас… внимание повышенное. Будь осторожна в связях. Для твоего же блага.

Это было предупреждение. Дружеское, но оттого не менее страшное.

Развязка наступила в пятницу. Марка вызвали не к директору, а в небольшой кабинет в административном корпусе, куда обычно не заходили рабочие. Там за столом сидел незнакомый человек в форме МГБ, но без погон – в кителе защитного цвета. Рядом с ним – бледный и очень несчастный на вид товарищ Сухов.

Человека звали майор Грошев. У него было круглое, спокойное лицо и внимательные, совершенно пустые глаза.