Антон Гринченко – Шепот мирного неба (страница 1)

Антон Гринченко

Шепот мирного неба

Глава 1. Голос из эфира

Сталинград пах пылью и надеждой. Едкой известковой пылью от свежей штукатурки и тлеющей – от разборки завалов. И надеждой – простой, как краюха горячего хлеба в конце смены. Марк Егоров, затянутый в потертую гимнастерку без знаков различия, шагал по территории завода, ставшего ему за год почти домом. Руки сами проверяли ровность кладки, глаза выискивали нестыковки в чертежах, нанесенных прямо на фанерных щитах. Его мозг, отточенный войной на поиск нарушений, теперь находил их в криво уложенной балке или в слишком бледном растворе.

И тут нарушение нашло его.

У проходной, у сложенного из битого кирпича сарайчика, где размещался медпункт, разгорался скандал. Двое мужиков в робах, с лицами, почерневшими от усталости и мазута, рвали друг у друга ящик с красным крестом.

– Мне для бригады! У Шурика руку распарило, сейчас загноится!

– А у нас в цеху трое с температурой! Отдавай, я сказал!

Между ними, словно белый маяк в этом мареве гнева, встала женщина в выцветшем халате. Невысокая, хрупкая. Но осанка была – стальной прут.

– Поставьте! – ее голос не крик, а точный, режущий удар. Он прозвучал над гулкой площадкой, и оба рабочих замерли. – Поставьте ящик. Сейчас. Иначе ни ты, ни твои подчиненные не получите от меня даже аспирина до конца месяца. Понятно?

Голос. Низкий, чуть хрипловатый от постоянного напряжения, но бесконечно твердый. В этом голосе была та самая командирская сталь, что не терпит возражений. Но для Марка это было нечто иное. Этот голос… Он пробил толщу времени и туман в его голове, как луч прожектора сквозь ночную мглу. Он услышал не слова, а интонацию. Тот же ровный, успокаивающий тембр, что звучал в наушниках, когда их группа, прижатая к земле минометным огнем, ждала своего часа: ««Василек», я «Соловей». Тишина на частоте. Ждите моего сигнала. Ждите…»

Сердце Марка ударило по ребрам, как отдачу от выстрела. Он не думал. Ноги понесли его сами.

– Эй! – крикнул он рабочим, и его собственный голос, грубый от неиспользования, прозвучал чужим. Мужики, уже притихшие, отшатнулись, увидев его лицо – бледное, с резко заострившимися скулами и глазами, в которых вспыхнуло что-то опасное, давно забытое. Они опустили ящик.

Женщина обернулась. У нее было усталое, милое лицо с большими серыми глазами, в которых жила постоянная тень. Она посмотрела на Марка, чтобы поблагодарить, и ее взгляд скользнул по его лицу – по шраму у виска, по жесткой линии губ. Ничего. Ни искры узнавания. Только профессиональная благодарность.

– Спасибо, товарищ прораб.

Марк стоял, словно парализованный. Голос совпадал, а лицо – нет. Или память изменяла? Он видел во сне другое лицо – смутное, размытое дождем и болью. Но этот голос был ключом. Он был в этом уверен.

– Простите, – сказал он, и слова дались ему с трудом. – Мне кажется… мы знакомы. Ваш голос… мне кажется, он меня спас однажды.

Лидия Петровна (именно так, строго и отстраненно, звали ее здесь) нахмурилась. Подобные подкаты она слышала и раньше. Но в глазах этого высокого, замкнутого прораба не было наглости или расчета. Там была пустота. И в глубине этой пустоты – мучительная, искренняя попытка что-то выловить. Это смутило ее.

– Вряд ли, – сухо ответила она, наклоняясь, чтобы проверить ящик. – Я работала на другом фронте. А голосов, которые спасали, на этой войне были миллионы.

Она взяла ящик, двинулась к своему сарайчику. Но сделала три шага и остановилась. Обернулась еще раз. Почему-то ей стало не по себе. Не от страха, а от щемящего чувства, будто она что-то упускает. Что-то важное.

– Как вас зовут? – вдруг спросила она, сама не зная зачем.

– Марк. Марк Иванович Егоров.

 Имя ничего не сказало ей. Но отчество… «Иванович». Глупая, иррациональная мысль пронзила ее: «А мой Марк был Николаевич. Нет, конечно же нет. Совпадение».

– Лидия Соколова, – отрезала она, уже почти жалея, что завязала разговор. – Работаю здесь. Спасибо еще раз.

И скрылась за дверью медпункта.

Марк еще долго стоял на месте, вглядываясь в нарисованный кем-то красным крест на фанере. «Соловей». Позывной выплыл из глубин, яркий и точный. Он не ошибся. Но что это меняло? Она его не узнала. А он… он не мог вспомнить ее лица. Только голос в эфире, сквозь треск и помехи, который был его единственной нитью к жизни в том аду.

Вечером, в своем углу барака, за ситцевой занавеской, Марк достал из вещмешка единственную реликвию, с которой он пришел с войны: потрепанный блокнот в кожаной обложке. В нем были не записи, а рисунки. Сделанные карандашом, углем, иногда, кажется, кровью. Эскизы мест, схемы, портреты. И на одном из листов – неясный женский профиль. Он рисовал его много раз, пытаясь поймать ускользающий образ.       Сегодня он взял карандаш и попытался нарисовать снова. Получились глаза. Только глаза. Большие, внимательные, усталые. Как у медсестры Соколовой.

А в своей комнатке в коммуналке, Лида, готовя на примусе скудный ужин, вдруг остановилась. Она подошла к тумбочке, выдвинула ящик и достала оттуда конверт. Из него выпала фотография. Группа людей в маскхалатах на фоне снежного леса. Она провела пальцем по одному лицу – молодому, суровому, с ясным взглядом. Его лицо. А потом посмотрела в маленькое, потрескавшееся зеркало. Нет. Ничего общего. Только… голос? Нет, ерунда. Просто усталость. Просто после войны все мужские голоса кажутся немного знакомыми, все взгляды – немного потерянными.

Она спрятала фотографию. Но спала в эту ночь плохо. И ей снился не сон, а конкретное воспоминание: как он, ее командир, в последнюю их встречу, сунул ей в руку не патрон или шифровку, а кусочек сахара-рафинада, добытый бог знает где.

– Для голоса, Соловей, – пробормотал он тогда, не глядя в глаза. – Чтобы не сорвался.

А утром, на заводе, их пути снова пересеклись. Марк, делая обход, увидел, как она, уже без халата, в простом платье и телогрейке, таскала кирпичи для расширения медпункта. Маленькая, упрямая. Он подошел, молча взял из ее рук несколько кирпичей.

– Не надо, – сказала она, но уже без вчерашней холодности. Просто устало.

– Надо, – так же просто ответил он. – Голос беречь надо. Он… важный инструмент.

Лида резко подняла на него глаза. Фраза прозвучала… слишком знакомо. Слишком лично.

– Что вы сказали? – тихо спросила она.

Марк посмотрел на нее. В солнечном свете он разглядел тонкую сеть морщинок у глаз, упрямую складку у губ. И что-то дрогнуло в заблокированных кладовых памяти.

– Я сказал, что у вас сильный голос, – ответил он, отводя взгляд. – Такие нужны. Чтобы других вести.

Он положил кирпичи ровным рядком и пошел дальше, оставив ее стоять посреди стройки с внезапно заколотившимся сердцем. Первая, почти невидимая ниточка доверия была протянута. Теперь предстояло распутать весь клубок.

Глава 2. Субботник

Субботник был объявлен по-сталинградски – не как добровольное мероприятие, а как общая необходимость. На пустыре между барачным поселком и заводской стеной предстояло разбить сквер. «Зеленый щит от пыли и усталости», – как пафосно объявил на летучке парторг.

Марка назначили ответственным за планировку и тяжелые работы. Лиду, как активную общественницу и медработника, – за организацию пункта питания и, формально, «за наблюдением за условиями труда». Они оказались рядом не по случайности, а по безжалостной логике маленького коллектива: он – сильный и молчаливый, она – ответственная и не болтливая.

Погода стояла та самая, послевоенная апрельская – солнце грело, но ветер с Волги резал до костей, неся запах талого снега, глины и вечной речной сырости.

Лида, в стеганке и платке, завязанном под самым подбородком, раздавала с импровизированного стола (снятой с петель двери) чай из бака. Слабый, мутный, но горячий. Марк с бригадой мужчин корчевал пни от сгоревших еще в сорок втором деревьев.

Он работал молча, с той же сосредоточенной яростью, с какой, должно быть, делал все на войне. Лом, топор, канат – инструменты становились продолжением его рук. Он не оглядывался на нее, но каждым нервом чувствовал ее присутствие. Ее голос, отдающий лаконичные распоряжения женщинам с кастрюлями: «Зина, не лей полные кружки, растрясем до обеда». Ее смех, короткий и сухой, в ответ на чью-то неудачную шутку.

Во время перерыва он подошел к «пункту питания». Она налила ему чаю, их пальцы едва не коснулись у жестяной кружки.

– Силы хватит на все пни? – спросила она деловито, глядя куда-то мимо его плеча.

– Хватит, – так же коротко ответил он. Пил, не отрываясь от кружки, чувствуя, как она его разглядывает. Не как мужчину, а как загадку. Или как угрозу.

– Вы откуда, Марк Иванович? – внезапно спросила она, переходя на формальное отчество. Вопрос был не праздный. В те годы этим одним словом – «откуда» – определяли очень многое: был ли в оккупации, в плену, в партизанах.

– Считайте, что ниоткуда, – ответил он, и в его голосе прозвучала та самая пустота, которая так испугала ее в первый день. – И отсюда.

Это был честный ответ того, кто потерял не только память, но и корни. Для Лиды же он прозвучал как уклончивый. «Скрывает. У всех есть прошлое. У кого оно чистое? Но почему он прячет именно его?»

Она кивнула, лицо ее снова стало закрытым, профессиональным.

– Идите, работайте. Чай кончается.