Антон Григорьев – Лёгохонькое тепло (страница 4)
Но именинник не подаёт виду. Человек открывает подарок и, казалось бы, искренне радуется содержимому. Если именинник рад, что ему дают то, что он хотел, хотя сам ранее не приобретал этого, получается, либо он не знал о данном предмете, либо не решался им овладеть. Мы хотим, чтобы за нами ухаживали? Чтобы нашей жизнью управляли, чтобы всё решали за нас? Чтобы деньги, которые могли бы пойти на ещё месяц жизни, кто-то у нас взял и прожёг на минутную для нас радость? Почему мы сами не брали и не покупали то, что нам действительно нужно? Может оттого что это нам не нужно действительно. Потому что мы выбираем месяц жизни на рисе с курицей, а не день на тирамису. И темнее менее месяц жизни на неприятном не доставляет нам столько радости, сколько сладкий минутный десерт.
Мы не умеем видеть радость в долгом, слабом и продолжительном. Большее, но менее заметное, испачкано также и неприятными вещами. Особенно если оно не воздействует на жизнь внезапно, а понемногу её подправляет. И всё, что есть в ней приятного, подавляется неприятным надоевшим бытом. Хотя ударь это продолжительное одним разом, впечатление от него было бы невообразимо ярко.
Равносильно с этим, подарок может быть неприятным и ненужным. Именинника может это совершенно не волновать, если главное наличие внимания. Но тогда у человека будут скапливаться ненужности, которые могли бы пойти на благие дела. Допустим, можно было бы подарок предоставить в денежной валюте, а не надеяться попасть в точку с закрытыми глазами. Тогда именинник бы сам мог взять себе то, что он хочет и что ему действительно нужно.
Теперь же, когда неприятный подарок уже сделан и именинник скажет правду, что подарок ему не нравится и не нужен, и что теперь ему придётся тратить своё время на продажу подарка, то подаривший человек, оскорбится правдой. Он же тратил силы, он надеялся. Его жалостный вид обязан заставить именинника полюбить подарок. Необходимо обрадоваться и соврать! Ведь это всего лишь вещь, зачем из-за неё ссориться? (Примечание: данное правило не работает в обратную сторону. Работает только к тому, кто первый его вспомнил).
День рождение девочки проходил с конфетами в школе, тортом на бабушкиной работе и пьяным отцом дома. Вернувшись раньше с работы под градусом, он не крушил и ломал всё вокруг, а только заинтересованней осматривал окружающих. Расспрашивал дочку о рисунках, школьных успехах. Придумывал конкурсы и весёлые игры. Маргарита поддалась бы и сблизилась, если бы не настороженная бабушка, заграждающая внучку. Старушка знала, если позволить отцу понравиться девочке, она будет впредь желать повторения. Это было бы неплохо, если бы мужчина в остальные дни не думал о своих сожителях как о ноше.
Вот она его сама и заговаривала. Водила девочку, то в ванную, по нескольку раз домывая ей руки, то в кровать раньше времени укладывала. Нужно было сделать всё, лишь бы он отвлёкся. Заканчивалось тем, что девочке приходилось несколько часов созерцать узоры на обоях, подслушивая кухонные разговоры.
– Нет, ну ты думала когда-нибудь, вот, как бы было, если бы весь мир скинулся всего лишь по рублю. Да даже и не весь мир, а хотя бы те, которые могут. Да если и просто город наш. Да половина их или десятина? Нетяжело же отдать всего лишь, понижающийся с каждым днём на валютном рынке, рубль. Им крупинка, ничтоженка, то, что прожигают в секунду. Что попросту теряют, а тебе жизнь жить! – Отец тогда долго докапывался до бабушки. – Не думала ли ты об этом, скажи?
– Я тридцать пятый год работаю и всегда думаю только об одном: как бы где подхалтурить. А это халява какая-то.
Как и этот, девочка не понимала и остальные разговоры. Где-то были слова непонятные, где-то смысл или причина выстроения понятных слов. Но противоборствующие стороны девочка уже определяла. Отец говорил о прожигании жизни, о никчёмности и жалости всемирного поклонения деньгам. Бабушка же утверждала, что главное – работа. Только работая можно себя обеспечить, а не такими разговорами. Если есть ребёнок, нужны средства для его развития. Она всегда всё делала для родителей, потом для сына, теперь для внучки. Первые две попытки канули, но на девочку ещё надежда есть. Странный у неё эгоизм, семейческий.
Девочка давно бы уже заснула, если бы оба этих человека через каждое слово не вставляли нечто раздирающее изнутри. То, что выделялось, что произносилось всеми, не сговариваясь одинаково, с одной целью – доставить ей как можно больше отвращения.
– Рииииии – тааааааа… – Вытягивала каждый день, а сейчас на работе, старушка.
– Ну чего бабушка?
– Риии-тааа, – как можно медленней произносила бабушка, – не снимай тапки, Риии-тааа.
– Да разве похоже, что я их снимаю? – Быстро, ещё не выговаривая все буквы, кричала Марго. – Я сижу в них и никогда и не думала их снимать! Почему ты вдруг про них заговорила? Откуда ты это придумала?
– Поскользнешься, Риииииии-таааа, иииии…
– Да не поскользнусь я!
– …иии расшибёшься.
Да, кстати, так бабушка и умерла. Она поскользнулась на том же кафеле и расшибла затылок. Были в тот момент на ней тапки или нет, понять уже невозможно. Марго тогда училась в начальных классах, она пришла после школы на работу, и ей всё рассказали. Тело уже увезли. Тётки со всех сторон налетали на девочку, обмачивая ей шиворот своими солёными слезами. Что делать в таких ситуациях или как реагировать, она не знала. Девочку посадили за её столик, и она стала делать домашнюю работу. Через несколько часов приехал отец. Его раздутые красные веки свисали в два слоя. Он зашёл и сказал:
– Собирайся.
Марго собрала вещи, и они поехали. Первый раз она находилась с ним наедине. Отец сидел у запотевшего окна троллейбуса, не выходя из прострации. Девочка что-то подковыривала пальчиком на лямке рюкзака, но всё время следила за отцом. Прежде так долго она всматривалась в его лицо только на фотографиях. Брови были насуплены. Челюсти сильно сдавлены, и верхние уголки губ нависали над нижними. Маргарита прятала свой взгляд при каждом малейшем движении отца. Он не должен был знать, что ей интересно смотреть на него.
На выходах, поворотах и заходах он лишь едва заметно дёргал головой вверх, как бы давая команду дочери. Но она не видела этих знаков и делала всё сама. Вошли домой, Марго села на тумбочку, где ей всегда помогала раздеваться бабушка. Отец скинул ботинки и замер, смотря на дочь. Марго, недолго думая, сама принялась стягивать туго затянутые сапоги. Получалось у неё это не охотно, с зацепами, но получалось. «
– Колбаса заканчивается. – Как бы себе проговорила Марго. – Бабушка покупает колбасу.
Верхняя губа отца опять непроизвольно поднялась. Он закрыл за девочкой холодильник, прильнув к стене и наблюдая за каждым её движением.
– Мы готовим борщ по средам, – она достала хлеб и спички, – и бутерброды, чтобы… Папе… Делать.
– Ты с плитой умеешь управляться? – Низким хрипящим голосом выговорил он. Марго подняла глаза, но на него не посмела повернуться.
– Зажечь, повернуть, чуть-чуть подержать. – Газ начал нагревать кастрюлю.
Дверь в квартиру распахнулась, и пухлая женщина влетела в слезах.
– Федя! Федя! Федечка! – Она задыхалась и тряслась. Отец шагнул к ней на встречу и попался в объятья. – Федечка… Наденька… На, – она захлёбывалась, – На-Надя, Наденька! – Отец посадил женщину на стул и сдерживал её руки. – На-адя, Федя! – Когда Марго включила газ, то газовая плита у соседки перестала урчать \/ вовсе потухла. Так женщина понимала, что хозяева дома. Всегда она после таких моментов прибегала на разговоры и чаепития. – Федя, Федя! А, Рита, Рита? Ритушка! – Она вновь залилась слезами, ещё долго вытягивая страдальческий «ааа».
В школу Марго всегда ходила сама, так как работа бабушки была в другой стороне. Обедала теперь не у бабушки, а также в школе. Приходила домой, и её обязательно навещала соседка, каждый раз требуя, чтобы девочка заходила и сама сообщала о своём приходе. Девочка делала домашнюю работу, всё больше отвлекаясь на телевизор. К вечеру готовила ужин на несколько дней вперёд. Собирала паёк и папе на работу. Прибиралась в доме. Мыла полы. Пылесосила. Стирала вещи. Купалась, заливая пол. Вытирала всё. И засыпала.
Важно было делать всё правильно. Как, если бы бабушка всё ещё была рядом. Нельзя было её подвести. Всё, что делала бабушка, не вело ни к чему плохому. Не было никаких внезапностей и неожиданностей в жизнедеятельности. И чтобы не произошло никаких проблем, с которыми Марго бы не справилась самостоятельно, нужно было всё делать безошибочно.