Антон Фарб – Глиф (страница 16)

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — как можно более строго спросила Марина. Из-за необходимости шептать получилось не очень. Интимнее, чем следовало.

— Не здесь, — замахал руками Белкин, покосившись на соседнюю койку. Там лежал гадкого вида старик с язвой на лице и двумя загипсованными ступнями. От старика веяло могилой. — В коридоре есть кресло-каталка…

Чтобы погрузить Белкина в инвалидное кресло, Марине понадобилась помощь дюжей медсестры, не обрадованной подобной перспективой в половину восьмого утра. Пришлось сунуть ей червонец, и без проблем выкатить Белкина на лестничную клетку, прокуренную до невозможности.

— Послушай меня, — с жаром заговорил Белкин, не дав Марине даже рта раскрыть. — Ты должна найти Нику. Это важно. Скажи ей, что у меня был ноутбук. В субботу, ночью, она поймет. Его надо найти. Я не знаю, куда он делся, когда меня сбила машина. Наверное, менты подобрали. Пусть позвонит Славику, у него есть какие-то знакомые чекисты. Пусть напряжет всех, кого сможет. Это очень важно!

— Стоп-стоп-стоп! — подняла ладонь Марина. — Для кого — важно? Для тебя? Или для этой твоей Ники?

— О господи… — драматически вздохнул Белкин. — Для всех — важно! Для меня, тебя, для всего этого долбаного города важно!!! — закричал он, умудрившись при этом не повысить голоса. Это он умел очень здорово: нагнетать обстановку и создавать театральные эффекты.

— Белкин спасает мир, — язвительно прокомментировала Марина. — Нет, не так: рыцарь Белкин на страже Житомира. Индиана Белкин в поисках утраченного ноутбука…

Белкин вдруг скис и посмотрел на нее глазами побитой собаки.

— Марусь, — попросил он жалобно. — Пожалуйста…

— Пожалуйста?! — взорвалась Марина. — А ты знаешь, что я вчера чуть не погибла?! Трижды!!! Это тоже из-за твоих дурацких игрищ?!

У Белкина вытянулось лицо.

— Угу, — сказал он опять шепотом. — А ну-ка, подробнее…

И Марина изложила — во всех подробностях — три вчерашних инцидента. По мере ее рассказа с физиономии Белкина сползли все гримасы, и героически-важно-самоотверженные, и жалобно-плаксивые; лицо Белкина постепенно каменело, губы побелели, а потом в глазах его проступил не наигранный, а всамделишный страх.

— Угу, — повторил он, когда Марина закончила. — Началось. Значит, они тебя вычислили. Значит… скоро доберутся и до меня.

Он вцепился в колеса кресла и резко развернулся на месте.

— Поехали, — скомандовал он. — Быстрее, надо убираться отсюда.

— Куда — убираться? — опешила Марина. Ей тоже вдруг стало по-настоящему страшно. Такого Белкина — сосредоточенно-целеустремленного, и в то же время — до чертиков испуганного! — она не видела никогда.

— Подальше, — объяснил Белкин. — Чем дальше — тем лучше.

— Но… почему? Зачем? Что вообще происходит?!

— Меня хотят убить, — Белкин поджал губы так, что они превратились в тонкую полоску. — И тебя заодно. Если мы прямо сейчас не уберемся из больницы, никто из нас не доживет до вечера…

3

Первый день, как обычно, ощутимых результатов не принес. Это было нормально: чтобы выйти из режима ничегонеделания и переключиться на работу, Нике требовался разгон. День, иногда два или три — зависело от того, как долго она била баклуши.

Посидеть в интернете, погуглить «граффити». Разобраться в стилях и направлениях. Запомнить слово «мурализм». Еще раз пересмотреть диск Ромчика (кстати, очень удачный контрольный образец настенной живописи города Житомира, идеально подходит для выявления аномальных тенденций). Проверить экипировку: зарядить оба аккумулятора, упаковать в сумку «Нэшнл Джиогрэфик» объективы, бленды, вспышку и «Шурфайр». Купить альбом и коробку карандашей, просто на всякий случай. Обработать водоотталкивающим спреем сапоги. Выйти в город.

Начать Ника решила с уже известных зацепок — костела, собора, синагоги и телецентра, тем более что располагались они все в пределах десятиминутной прогулки. Костел находился в историческом центре Житомира, на Замковой горе, возле сквера за домом правосудия, в двух шагах от площади Соборной (места ночного хэппенинга, с которого все и началось). Со всех сторон костел окружали строительные леса, почерневшие за зиму — реставрация продолжалась не первый год. Стены были покрыты пятнами отсыревшей штукатурки. Статуя Девы Марии грустно смотрела с крыши костела вниз, повесив голову и бессильно разведя руки.

Рисунок обнаружился на восточной, обращенной к площади, стене. Если бы Ника не знала, что искать, его можно было бы принять за банальное творчество сексуально неудовлетворенной молодежи.

Классическое такое сердечко-валентинка, с завитушками и прочими красивостями. Не хватало только стрелы Амура и надписи «Люся, я тебя люблю!» Разве что размер был странный — в рост человека, и кое-где были заметны огрехи в нанесении — словно рисовали через трафарет, а потом от руки, кисточкой замазывали пробелы там, где у трафарета были перемычки, соединяющие внешние и внутренние детали.

Хмыкнув, Ника сделала пару снимков и пошла через сквер в сторону синагоги. В середине сквера стоял громадный валун (наследие прошедшего в незапамятные времена через Житомирщину ледника), на котором была выбита дата основания города. Вокруг камня гуляли мамаши с детьми, радуясь первым теплым деньками в этом году, и шустрили ребята на роликах. На валуне уже успели мелом, наспех и криво, изобразить «сердечко», упустив некоторые детали, но сохранив общую форму. Ника снова щелкнула «Кэноном», запечатлев народное творчество, и дошагала до синагоги.

Ту и вовсе закрыли, то ли на ремонт, то ли под снос. Судя по состоянию строения, второе было более вероятно. Маленькое двухэтажное здание с новой пристройкой здорово покосилось, осело в землю и дало трещину на фасаде. Крыша прохудилась и выглядела так, будто вот-вот провалится. Спереди был заборчик с жестяными звездами Давида, а с тыла — опять-таки, обращенного к площади, на стене рядом с пятном рыжей краски (надо полагать, замазанной свастикой) и полустертой надписью «смерть жыдам» был нарисован могильный крест в окружении гробов. Тот же стиль — детский рисунок, выполненный умелым художником, та же техника — белая масляная краска через трафарет.

Полтора квартала к востоку, следующий объект. Телецентр. Тоже, в принципе, культовое сооружение. Чем-то напоминает областную библиотеку: бетон, стекло, конец брежневской эпохи. Внутри наверняка еще остались побитые молью ковровые дорожки… Рисунок с фасада смыли, да так старательно, что остался светлый квадрат на фоне грязного бетона. Не страшно, фотографии отыскать будет не сложно. Вроде бы даже сюжет был на местном ТВ, о вандалах. Надо будет найти общих знакомых с журналистами из отдела новостей…

Последняя точка. Собор. Псевдовизантия. Колокольни, купола, шишечки и прочие фаллические символы. Рисунок на южной, боковой стене.

Такое бывало и прежде: в Белфасте, когда она заехала на заправку, вышла купить воды, и рядом с ее «Лендровером» взорвался начиненный пластитом мотоцикл; в Белграде — она сидела с Анджеем на веранде «Хилтона», и у нее вдруг свело кожу на лице, и кольнуло в груди, а через секунду тонкая фарфоровая чашечка с кофе в руках Анджея разлетелась на тысячи осколков, и лицо Анджея превратилось в кровавую маску, посеченное этими осколками, и он рухнул прямо на нее, подминая под себя, и тем самым спас от второй пули снайпера… Третий раз предчувствие беды охватило Нику слишком поздно, обстрел Газы уже начался, и она толком даже не помнила, что это было — в памяти осталось только ощущение общего беспокойства, неуютности происходящего, а потом был фугас, осколок, контузия и госпиталь.

Когда работаешь в зоне военного конфликта, привыкаешь ждать подлянки от судьбы постоянно, вырабатывая в себе профессиональную паранойю. Чувства обостряются, первобытные инстинкты выходят на первый план. Начинаешь дергаться по поводу и без, и когда — один раз из сотни — дергаешься не зря, называешь это чутьем на опасность.

Но это — там, на войне.

А здесь? В Житомире?

Ника опустила фотоаппарат и внимательно поглядела по сторонам. Залитая весенним солнцем площадка. Ярко-желтые стены собора, почти не видный из-за солнца белый рисунок. Компания нищих у стены — две бабульки с клюками и колоритный такой старикан в легких, не по погоде, бриджах и сандалиях на босу ногу. Правый рукав пиджака подвязан узлом, а на лацканах — горсть зеленоватых медалей. И пристальный, слишком пристальный для нищего взгляд водянистых, почти бесцветных глаз.

Внутри все вопило и требовало убираться отсюда немедленно, прямо сейчас, сию же секунду!..

Преодолев себя, Ника сделала шаг вперед. Безрукий старик (почему-то опять вспомнился ночной визитер со скрюченной конечностью) мог что-то видеть. Что-то знать. Что-то скрывать. А иначе с чего бы ему так на нее пялиться?

Еще шаг. И еще. Превозмогая ужас и разыгравшуюся паранойю. Старик продолжал смотреть на нее, не отводя глаз. Бабульки, обратила внимание Ника, сидели отдельно, жались друг к дружке, с испугом и ненавистью косясь на старика. Чуть вдалеке пятилась, прихрамывая, рыжая дворняжка, поджав хвост. И стояла хрупкая, стеклянная тишина…

Когда до однорукого оставалась всего пара шагов, и Ника, мысленно продумывая вопросы, ощутила исходящую от него вонь старых носков, немытого тела и гнили, старик хищно наклонился вперед, цапнул железную миску с мелочью и ткнул ей в сторону Ники.