Антон Фарб – Авадон (страница 26)

— Вы... вы сломали мне палец! — ошарашено просипел Залески, наконец-то набрав в легкие воздух.

К чести посетителей и персонала «Голодной скрипки», никто не обратил ни малейшего внимания на этот маленький инцидент.

— Пока нет, — Лимек слегка надавил на выгнутый мизинец, отчего Залески сдавленно пискнул. — Но будешь мне врать — сломаю. Это понятно?

— Д-да...

— Тогда говори быстро и четко!

— Инженер Петерсен построил машину, способную раз и навсегда оградить человечество от Бездны, — затараторил Залески. — У нее было всего два недостатка: во-первых, она потребляла просто чудовищное количество электроэнергии, а во-вторых, для нормальной работы ей требовался резонатор — Абель...

— Стоп, — перебил сыщик, слегка ослабляя нажим. — Давай по порядку.

— Все началось со шкалы Тангейзера, — со вздохом облегчения проговорил Залески. — Вы, наверное, знаете, что эманации Бездны до пяти баллов грозят авадонцам ночными кошмарами, при волнении от пяти до семи баллов начинают происходить необъяснимые явления на улицах — ну, призраки и все такое прочее, а все, что переваливает за восьмерку, классифицируется уже как Шторм. Самый сильный из зарегистрированных Штормов был оценен в двенадцать баллов и произошел в сорок шестом году — это вы тоже, наверное, знаете...

— Это все знают, — с раздражением сказал Лимек.

— А вот чего вы не знаете, — перешел на менторский тон лаборант, — так это того, что во время Большого Шторма сорок шестого года зарегистрировали одну аномалия. На пике Шторма самописцы в башне Сарториуса сбросило на ноль. Сначала все решили, что это — ошибка оборудования, сбой в аппаратуре, или, на худой конец, что шкала была проградуирована неправильно и просто обнулилась... Но нет, запас шкалы был, и приличный, до восемнадцати баллов, и измерительная аппаратура работала нормально...

— Ну и? — спросил Лимек, окончательно отпуская палец Залески и жестом подзывая кельнера.

— Петерсен тогда входил в состав экспертной группы, проверявшей оборудование башни Сарториуса. В ту ночь — Ночь Белого Пепла — его жена покончила с собой, а дочь угодила в Азилум, и Петерсен с головой ушел в работу. Разобрав каждый датчик, каждый вольтметр, каждый соленоид, Петерсен убедился, что дело было вовсе не в железе; все дело было в Бездне. Слишком сильные эманации Бездны обнулили сами себя, создав отрицательный резонанс. Это было что-то вроде Ока Шторма — момент полного спокойствия и тишины. Именно тогда большинство ушли... бросились в Бездну.

И Камилла, подумал сыщик. Она шагнула в ничто в полной тишине и спокойствии. Одна. И меня не было рядом, чтобы протянуть ей руку...

— Чего изволите? — спросил кельнер, недовольный тем, что его побеспокоили.

— Кофе, — попросил Лимек. — И еще порцию омлета, — добавил он, поймав голодный взгляд Петерсена, которого еда занимала сильнее, чем звучащая история.

— Спасибо, — сказал Залески, растирая мизинец.

— Не за что. И какое это имеет отношение к аппарату Петерсена?

— Самое прямое. Аппарат Петерсена — это излучатель, который воспроизводит эманации Бездны. Сами по себе эманации безвредны и бесполезны, но, вступая в резонанс с нейронами человеческого мозга, могут вызывать как чисто психологические реакции, так и необъяснимые пока материальные явления. Петерсен запрограммировал аппарат таким образом, чтобы тот улавливал и гасил внешние эманации в противофазе... Это все равно, что сбивать волну на воде, пуская ей волны навстречу, — пояснил Залески, предвидя реакцию сыщика на научную терминологию.

— А зачем нужен Абель?

— Это самое сложное. Для полноценной работы излучателю нужен резонатор, ведь это устройство с обратной связью — иначе он не сможет улавливать внешние эманации и определять нужную длину и частоту излучения... Все люди реагируют на Шторм по-разному, верно? Есть общие проявления, но, тем не менее, у каждого Шторм — персональный, личный. Чтобы настроить аппарат, инженеру нужен был человек, способный реагировать за всех сразу — только тогда излучатель сможет защитить все население Авадона. Ну, вроде как мученик, что ли, жертва на заклание... Петерсен перебрал сотни две или больше кандидатов, пока не нашел этого ребенка... С ним все работало идеально.

— Идеально — это как? Как именно аппарат действует на людей?

— Представьте себе человека, — Залески шпарил как по писанному, излагая чужие, но хорошо заученные мысли, — который грешил так много и так часто, что переступил черту и перестал воспринимать поступки как грех. Такому человеку не страшен Шторм. Аппарат Петерсена, запущенный на полную мощность — правда, для этого понадобилась бы целая электростанция, работающая только на аппарат — превратил бы авадонцев в людей без греха и без совести, в людей, которым не знакомо само понятие наказания... Он не дал бы эманациям даже подняться из Бездны. Штормов бы больше просто не было...

Это очень важно, сказала Камилла. Для всех нас — и живых, и мертвых.

— Петерсен назвал свой проект «Авалон», — продолжал Залески. — Это такая средневековая легенда об острове...

— А ребенок? — перебил его Лимек. — Как аппарат действовал на Абеля?

Залески пожал плечами и отхлебнул кофе.

— Об этом лучше спросить вот его, — кивнул он в сторону жадно жующего Петерсена. — Этими деталями он со мной не делился.

— Все, хватит. Свободен!

— Я могу идти? — уточнил Залески, удивленный и чуточку обиженный, что в его услугах больше не нуждались.

— Да. Пошел вон, — сказал Лимек, и лаборант поспешно ретировался.

Лимек закрыл глаза, чтобы не видеть чавкающего Петерсена, и сдавил пальцами виски. Усталость последних дней навалилась на плечи, отозвавшись острой болью в голове.

Что же вы наделали, сволочи, подумал сыщик. Что же вы натворили... Аппарат наверняка уже у алхимиков, иначе зачем им Абель? А если не сам аппарат, то уж чертежи — точно, а с ними можно построить новый. Заполучив Абеля, они запустят аппарат, и тогда... Что тогда? В кого мы все тогда превратимся? В стадо довольных жизнью скотов? Безгрешных, беспамятных, бессовестных? И вернемся в скотский потерянный рай, каким он был до грехопадения Адама и Евы...

При мысли о том, что Камилла больше никогда не придет к нему, Лимек почувствовал тупой укол в сердце. Лимек так долго мечтал все забыть... Но забыть ее — означало забыть себя.

Мы всего лишь сосуды греха, подумал он отстраненно. Отнимите у нас грехи, и останутся только пустые сосуды...

— Если я не найду Абеля, — сказал Лимек вслух, не открывая глаз, — алхимики найдут его первым. Или трискели. И тогда никто не сможет остановить ваш аппарат, господин Петерсен.

Но у меня нет ни единой зацепки, добавил Лимек уже про себя. И если ты действительно спятил, то я в тупике. И все кончено.

Он открыл глаза и посмотрел на Петерсена. Инженер закончил жевать, вытер губы тыльной стороной ладони и заговорил.

9

К ночи резко похолодало, дождь прекратился, и ветром раскидало по небу тучи, обнажив ноздреватый диск луны. В его болезненном зеленом свете ночлежка казалась всплывшей из глубин океана, покрытой водорослями и мхом. Целый конгломерат построек, пристроек, надстроек, флигелей, спальных корпусов, кухонь, столовых, сортиров, душевых с баками на крыше, лазаретов и прачечных...

Даже посреди трущоб Вааль-Зее ночлежка выглядела так, будто время здесь остановилось лет эдак двести назад, во времена Беаты Благословенной, учредившей сие славное заведение. По сути, так оно и было, потому что нищие и бездомные Авадона с тех пор полагали ночлежку своей крепостью, куда отваживался заглядывать далеко не каждый полицейский, а трискели (их бродяги ненавидели лютой ненавистью после больших чисток времен канцлера Вальсингама), если тут появлялись, сразу же исчезали.

— Не нравится мне все это, шеф, — сказала Абби. — Оставлять этого психа одного в конторе...

Они закрыли Петерсена в кабинете Лимека, накачав того джином с двумя таблетками люминала: рецепт, неоднократно проверенный сыщиком на себе.

— Давай повторим еще раз, — предложил Лимек, нервно сжимая руль «Шкоды». Мотор еще потрескивал, остывая.

— Меня зовут Альбина Петерсен, — заученно повторила Абби. — Мой отец, инженер Петерсен, оставил здесь ребенка по имени Абель. Я должна его забрать. Отец заплатил за три дня, но я могу доплатить недостающую сумму.

— Почему ты не пришла раньше?

— Отец попал в больницу и не успел сказать мне, где Абель.

— Все верно, — кивнул Лимек. — Пошли.

Они выбрались из машины, стараясь не хлопать дверцами, и, ежась от холода, двинулись к семиэтажной махине ночлежки. Она заслоняла полнеба.

Когда-то давно, в прошлой жизни, Лимек бывал здесь, пытаясь установить, сколько бездомных детей исчезло в сорок пятом и сорок шестом... Ничего из этого, конечно, не вышло, с легавыми здесь не разговаривали, но Лимек уже тогда понял, что среди нищих Авадона существует четкая иерархия и строгая, почти армейская дисциплина, и, если хочешь чего-то добиться, обращаться надо к самому главному.

К Одноглазому Королю.

...Лимек и Абби шли сквозь кухни и столовые, мимо объявлений «вынос еды запрещен» и кастрюль с месивом салатов, сквозь вонь жира, мимо баков с соевым раствором, поваров в грязных фартуках, шамкающих пустоглазых стариков, променявших прошлую жизнь на миску дрянной похлебки и талоны на бесплатный обед, через сумрачные спальни, между рядами двухъярусных кроватей, на которых стонали, кряхтели, ворчали и ругались, минуя наполненные враждебным молчанием кладовые, где делили выклянченное за день добро, и прокуренные детские, где то ли насиловали кого-то, то ли просто визжали от избытка эмоций, по узким коридорам с голыми лампочками под потолком, мимо бронированных дверей с табличками «Бухгалтерия» и «Отдел еды», по мрачным и скользким лестницам, провонявшим мочой и блевотиной — они шли к королевским палатам, но не вверх, а вниз, в подвалы, обширные подземелья ночлежки, где обитал Одноглазый Король.