Антон Фарб – Авадон (страница 14)

Он обхватывает голову руками и начинает тихо стонать. В ответ раздается всхлип. Это Альбина: голая, она забилась в шкаф, скрючившись в позу эмбриона, и беззвучно рыдает, глотая слезы.

Все еще не понимая, как такое возможно, Лимек скидывает пальто, укутывает трясущееся тело Альбины и помогает ей встать. Они вместе выходят в коридор.

Здесь все изменилось. Коридор стал длиннее, но уже и ниже, будто подземный туннель. С потолка осыпается штукатурка, обнажая дранку, на стенах висят лохмотья оборванных шпалер, а через дыры в прогнившем паласе видно, как копошатся тараканы в щелястом полу. Бордель, древний, словно сам грех, стряхнул позолоту, явив миру истинное нутро...

Лимек ведет Альбину, обнимая ее за плечи, мимо распахнутых дверей. Там — красные комнаты с кроватями в форме сердечек и зеркалами на потолках, и черные комнаты, декорированные дыбами, «железными девами» и «испанскими сапогами» (все ненастоящее, бутафория, тронь рукой — рассыплется в прах). В некоторых комнатах прямо на полу свалены ворохи одежды. Костюмы гимназисток и горничных, подвенечные платья, наряды секретарш и сестер милосердия, и совсем уж фантастические кожаные корсеты и латексные комбинезоны (насквозь фальшивые, пропитанные ложью и притворством, издающие густую вонь похоти и фетишистского вожделения).

Альбина всего этого не видит. Она смотрит прямо перед собой, и губы ее дрожат — то ли от истерики, то ли от молчаливого диалога с самой собой. Лимек помогает ей спуститься по скрипучей лестнице с обломанными перилами и они попадают в кальян-бар.

Здесь еще сильнее заметны следы разрушения. Хрустальная люстра рухнула прямо на круглую оттоманку в центре комнаты. Оборваны тяжелые бархатные шторы. Механическое пианино выпотрошено. Продрана парчовая обивка кресел. Засохшие фрукты в вазе. Запахи дешевой парфюмерии, ароматических свечей и прокисшего шампанского.

И НЕТ ДВЕРЕЙ.

Там, где была парадная дверь, и там, где за ширмочкой стыдливо скрывался черный ход, через который Лимек попал в бордель — только гладкие стены с обшарпанными обоями.

Лимек и Альбина оказались заперты в мертвом лабиринте «Шебы».

Это было нормально — пространство во время Шторма способно выкидывать разные фортеля. Странно и необычно было то, что их заперло вдвоем. Обычно Бездна измывается над людьми по одиночке или сразу над целой толпой, сводя с ума и лишая человеческого облика, как в двадцатом, в Ночь Диких Псов, или в тридцать втором, в Ночь Огненного Клекота, или в сорок шестом, в Ночь Белого Пепла...

— Я не сдержал слова, — говорит Лимек. — Сдался. Капитулировал.

Он не уверен, что Альбина его слышит: девушка осталась там, где он ее посадил, кутаясь в пальто, и все так же смотрит в пространство, продолжая шевелить губами. Но Лимеку все равно.

— Я был сыщиком. Не частным детективом, а старшим следователем Прокуратуры по особо важным делам. В двадцать семь лет. Старшим. По особо важным. Молодой, перспективный. Многообещающий, — последнее слово Лимек выговаривает по слогам.

Исповедь не поможет — Лимек это знает, но все равно продолжает говорить. Ему надо чем-то занять время. Время, оставшееся до ее прихода. Лимек говорит и ждет. Каждую секунду он ждет ее появления. Камилла. Он не знает, хочет он этого прихода или боится его: он просто ждет.

— Мне поручили дело Бельфегорского похитителя детей. Громкое дело. Восемнадцать детей только в сорок пятом, и только в Бельфегоре. Бог знает, сколько до этого — беспризорников Вааль-Зее никто не считал. Камилла... Ее сын был номером восемь. Я... — Лимек прерывается, подыскивая слова. — Я сделал глупость. Я влюбился в нее. И я пообещал, что найду ее сына. Это перестало быть просто работой. Это превратилось в навязчивую идею. К октябрю сорок шестого я уже знал, что никакого похитителя нет, есть организованная группа людей в желтых фургонах, что они начали работать вскоре после войны под видом карет скорой помощи, что число похищенных перевалило за сотню... Я взял след. Я понимал, что вряд ли ребенок Камиллы все еще жив — но я обещал, что найду его. Я взял след... Лучше бы я этого не делал. Следы вели в Алхимическую лабораторию. Когда я доложил об этом, дело закрыли, а меня перевели в отдел морали и нравов. И тогда я испугался. Только «Трискелион» мог приказывать Прокуратуре. Только они могли замять скандал и прикрыть алхимиков. И я сдался. Я прекратил поиски и начал взимать мзду с сутенеров и проституток. Еще целый месяц я не решался сказать об этом Камилле. А потом... Потом я не выдержал. Я не мог больше лгать. Я сказал ей.

У Лимека сводит скулы. Он не может больше говорить. Но продолжает выдавливать из себя слова:

— Она ушла во время Большого Шторма. Она ушла, потому что перестала надеяться и верить. Она ушла, потому что я не сдержал слова.

Лимек закрывает глаза. Он знает, что когда откроет их снова, Камилла будет стоять перед ним. Молча. Прямо. Гордо. Как всегда. В первые годы после Шторма она приходила к нему каждую ночь, даже при самых слабых эманациях Бездны. Потом — реже. Но любой, даже самый слабенький Шторм, наполнял душу Лимека невыносимым стыдом и горечью.

— Мой отец, — слышит он голос Альбины и удивленно поднимает веки — Камиллы в комнате нет, а дочь инженера Петерсена сидит в той же позе, медленно раскачиваясь взад-вперед, и монотонно говорит: — Мой отец когда-то сказал, что демоны Бездны — вовсе не олицетворение наших грехов, как любят говорить проповедники и моралисты. Наши демоны — это мы сами. Вернее, то, чем мы могли бы стать — если бы не жадность, трусость и лень. Нереализованные возможности. Несбывшиеся мечты...

Все еще не веря происходящему, Лимек обводит взглядом комнату. Камиллы нет. Нет. Она не пришла! Он чувствует, что по его щеке скатывается слеза. И сердце прокалывает острой щемящей болью. Господи, мысленно шепчет Лимек, почему она не пришла?!

— Папа знал, о чем говорил, — продолжает Альбина. — Он всю жизнь прожил в ужасе перед самим собой...

— А ты? — спрашивает Лимек. — Чего боишься ты?

Альбина поднимает глаза. В них читается страх, боль и... удивление?

— Я... — Она сглатывает и качает головой. — Я не помню...

— Так не бывает.

— Но я правда не помню! — кричит Альбина с истерикой в голосе.

— Ты врешь, — жестко говорит сыщик. Он чувствует себя обманутым. Выжатым, как лимон. А еще — он знает, что разгадка гибели инженера Петерсена где-то совсем рядом, надо только руку протянуть...

— Я не помню!!! — визжит Альбина и вскакивает с места.

Пальто сыщика соскальзывает с ее плеч и падает на пол. Альбина стоит перед Лимеком, обнаженная, истерзанная. Все старые шрамы проступили вдруг на ее теле: следы плети на плечах, порезы от бритвы на запястьях, следы уколов на локтевых сгибах, ожоги от сигарет на груди и животе, ранки от татуировочной иглы на бедре, следы от ошейника и кандалов... Вся та боль, что Альбина причиняла себе — или позволяла причинять — в один миг нахлынула на нее. Боль, лишь благодаря которой Альбина чувствовала себя живой, сейчас убивала ее.

Глухо застонав, девушка качается и закатывает глаза. Ноги ее подкашиваются, но Лимек не дает ей рухнуть на пол. Вскочив, он хватает ее за плечи, крепко сжимает и встряхивает.

— Не смей! — гаркает он. — Не смей мне врать!

Голова Альбины безвольно запрокидывается. Старые шрамы начинают кровоточить, и Лимек чувствует, как между его пальцев бежит горячая и липкая жидкость.

— Кто он? — спрашивает сыщик. — Кто этот ребенок, о котором спрашивал коротышка? Кто такой Абель?!

— Абель, — повторяет Альбина, пытаясь сфокусировать взгляд. — Абель...

Она вдруг вскидывает руки и впивается в Лимека длинными тонкими пальцами. Глаза ее белеют от боли.

— Найди его, сыщик, — шепчет она. — Ты только обязательно его найди. Умоляю тебя, слышишь, умоляю!!! Пожалуйста...

Она обмякает, и Лимек разжимает руки. Выпотрошенной тряпичной куклой Альбина падает на пол. И тут начинает разваливаться бордель. Вслед за ободранными шпалерами слезает со стен штукатурка, крошится цементная стяжка, обнажая кирпичную плоть цвета старой засохшей крови, а потом истлевает и мелкой пылью осыпается и она, оставив после себя лишь деревянный каркас, древние кости дома, стоявшего когда-то на этом месте — тонкие, выбеленные, сухие и ломкие. С хрустом они складываются, как игральные карты, поднимая облако праха, и Лимек оказывается на улице.

Наступает тишина. Какое-то странное, ненормальное затишье — будто город накрыли ватным одеялом и легонько так, будто бы шутя, придушили, чтобы не трепыхался... Кругом лежат сугробы — чистые, белые, искрящиеся, и мороз легонько покалывает кожу на лице.

Лимек опускается на одно колено и погружает руку в сугроб. Как странно: снег совсем не липкий, сухой, рассыпчатый. Лимек подносит пальцы к губам.

Это не снег; это — соль.

Лимек выпрямляется и смотрит по сторонам. Улицы Авадона погребены под солью. Кругом стоят мертвые коробки домов. А со стороны Бездны на фоне плотной черной стены вспыхивает крошечная, но ослепительно яркая точка.

На нее больно смотреть, но не смотреть на нее — невозможно. Лимек щурится, прикрывает глаза ладонью, и в этот момент точка превращается в огромную, во весь горизонт, вспышку. Мир становится негативом самого себя. Сухой горячий ветер налетает из Бездны, снося дома, будто картонные декорации, и срывая плоть с костей сыщика. Потом испаряется и скелет.