Антон Фарб – Авадон (страница 10)

Впрочем, с этим проблем в «Скрипке» не возникало никогда. Лимек подсел к оцинкованной барной стойке, над которой висел пустотелый каркас скрипки и смычок — память о скрипаче, когда-то игравшем здесь грустные мелодии за ужин и рюмку абсента, а потом зарезанном в пьяной драке, — и заказал двойную порцию джина и пачку сигарет.

— Видали воронье? — спросил бармен, колоритный тип с обритым наголо черепом и пышными усами. — Люди говорят, дурная примета. К большому Шторму.

В приметы Лимек не верил. Он пригубил джин и, замкнувшись в коконе одиночества, позволил окружающему миру обтекать себя. Лимек уже пару лет приходил сюда по вечерам — именно сюда, в низкопробное заведение с дурной репутацией, мерзкими завсегдатаями, дешевыми шлюхами, плохой кухней и разбавленным пойлом. «Голодная скрипка» была идеальным кафе для тех, кто хотел остаться один — в шуме и вони, в окружении пьяных рож можно отрешиться не только от окружающего мира (джин тому способствовал), но и от самого себя.

Будучи постоянным клиентом, Лимек даже не знал, как зовут бармена — а того не интересовало, как зовут сыщика. Обоих это устраивало: в «Голодной скрипке» никто не лез к тебе в душу, разве что в кошелек...

— Угостите девушку рюмочкой? — спросили у Лимека под боком.

Сыщик обернулся и оглядел «девушку» с головы до ног. Потаскушка, на лице толстый слой штукатурки, волосы обесцвечены, глаза усталые, на чулках затяжки.

— Сколько? — напрямую спросил Лимек.

— Двадцать в час, сотня за ночь, — привычно ответила «девушка».

— Живешь далеко?

— Рядом.

— На всю ночь, — решил Лимек, снимая тем самым проблему ночлега.

13

Лимек проснулся незадолго до рассвета, и долго лежал в темноте, прислушиваясь к тиканью ходиков и борясь с желанием закурить. Рядом на подушке тихонько посапывала снятая им в «Голодной скрипке» шлюха.

Шлюху звали Петра. Настоящее это было имя или творческий псевдоним, Лимек выяснять не стал. Ей было что-то около тридцати, но выглядела она из-за броского макияжа и скорбных морщин в уголках рта на все сорок. По-крестьянски широкая в кости, с крепким задом и большой грудью, Петра была бы вполне привлекательна, если бы не тусклый взгляд и износившаяся фигура. Первым делом Лимек отправил Петру в ванную и заставил смыть косметику. Вернулась шлюха с коробочкой презервативов и начала деловито, без суеты (а куда торопиться? Клиент оплатил за всю ночь) раздеваться, аккуратно вешая одежду на спинку стула. Сняла лифчик, освободив тяжелые, чуть обвислые груди, и, оставшись в одних панталонах, потянулась в ширинке Лимека. Губы у Петры были полные и горячие.

Разложив ее на скрипучей кровати и проникая внутрь, Лимек думал о белых ляжках Альбины с клеймом «Шебы» над черным кружевом чулка. Петра была профессионалкой и продавала себя за деньги, пускай и не очень большие; Альбина же Петерсен относилась к тому типу женщин, готовых спать с кем угодно, лишь бы не в одиночестве. «Шеба». Лимек слышал об этом салоне многое, но ничего хорошего...

Для сыщика секс с проститутками служил своего рода заменой алкоголю — позволял забыться на время, потеряться в механическом повторении однообразно-приятных движений, что-то вроде мастурбации, только насыщеннее. И после разрядки наступала апатия и отвращение к процессу и партнерше, будто похмелье после крепкой попойки. Сегодня все повторилось.

Петра зашевелилась во сне и пробормотала что-то похожее на «сыночек». Лимек приподнялся на локте и огляделся. Сквозь занавески пробивался серенький рассвет.

Петра попыталась превратить нищенскую квартирку, расположенную в десяти минутах ходьбы от «Голодной скрипки», и в пяти — от Бездны, в уютное мещанское гнездышко. Обои в цветочек, множество старых даггеротипов на стенах, семь слоников и фарфоровая пастушка на этажерке, торшер, абажур с бахромой, разномастный хрусталь в серванте, кресло с пуфиком для ног возле тумбочки с патефоном, застиранные ситцевые простыни, стулья на гнутых ножках... Все — старое, облупленное, не единожды чиненное, купленное на блошином рынке, но с любовью холимое и лелеемое. В углу стоял «Зингер» с педальным приводом — видимо, память о предыдущей работе.

От желания курить сводило скулы. Лимек не выдержал, осторожно выбрался из-под одеяла. Окна были старые, на английский манер — Лимек приспустил верхнюю половину и чиркнул спичкой.

Вид открывался на батарею береговой обороны. Старинные бастионы на краю Авадона возвели еще по приказу Танкреда Свирепого, который под старость впал в маразм и всерьез намерился воевать с Бездной.

В двадцатые, незадолго до начала войны, канцлер Куртц распорядился разместить здесь крупнокалиберные гаубицы и спаренные зенитные пулеметы на случай внезапного нападения с тыла. Лимек был еще подростком в отряде добровольной дружины — сбрасывал с крыш зажигательные бомбы и помогал тушить пожары — но запомнил, как каждую ночь гулко бабахали гаубицы, а зенитки расчерчивали небо трассирующими полосами, издавая звук разрываемой ткани... За три года войны над Авадоном не сбили ни одного вражеского самолета.

Разрушили сотни домов, под бомбежками погибли тысячи людей, еще десятки тысяч мобилизовали и отправили в вагонах для скота на север — оттуда никто не вернулся, на некоторых пришла похоронка, а кто-то, по заверениям бравурных радиосводок, до сих пор продолжал нести службу в отдаленных гарнизонах, чтобы предупредить об очередном наступлении неизвестного врага.

Как бы там ни было, население Авадона сократилось на четверть, и в этом обнаружились и положительные стороны: предвоенная экономическая депрессия поставила Авадон на грань голода, и город балансировал на ней до тех пор, пока канцлер Куртц не построил Продкомбинат.

Лимек докурил, выбросил окурок в форточку, повернулся и замер. В противоположном углу комнаты стоял ребенок. Одетый в матросский костюмчик мальчик лет пяти, болезненно-бледный, салатового оттенка, держал в руках плюшевого мишку.

Вот корова, подумал Лимек. Не могла запереть дверь в детскую?

— Привет, — сказал он негромко, — как дела?

Мальчик молча повернулся и вышел в соседнюю комнату, бесшумно закрыв за собой дверь. Черт, я же голый, подумал Лимек. Ну да ладно. Пацан наверняка привык к маминым ухажерам на одну ночь.

Раздосадованный, он отправился в ванную. Горячей воды не было, и сыщик залез под ледяной душ, потом кое-как, насыпав на палец зубного порошка, почистил зубы. Уже пробивалась щетина, но побриться тут не было никакой возможности.

Когда он Лимек, растираясь полотенцем, вернулся в спальню, Петра сидела на кровати, сонная и почему-то напуганная.

— Мне приснился кошмар, — сообщила она, тупо глядя в одну точку.

— Бывает, — поддержал беседу Лимек, натягивая штаны.

— Мне приснился мой сын.

Лимек обернулся к зеркалу на трюмо и завязал галстук.

— Он заходил под утро, — сказал сыщик. — Хороший мальчик, только очень уж бледный.

— Что?! — вскрикнула Петра в ужасе.

— Твой сын. Мальчик в матроске. Он заглядывал из соседней комнаты. Кажется, я его напугал...

— У меня нет сына, — проговорила Петра медленно, глядя Лимеку прямо в глаза. — Я сделала аборт. Шесть лет назад.

И тогда Лимеку тоже стало страшно.

14

Дохлые вороны валялись повсюду: на тротуарах, подмерзших за ночь клумбах, проезжей части, раскатанные широкими шинами армейских грузовиков в кровавый блин в обрамлении черных перьев, на грязном асфальте и неровной мостовой, на узорчатой брусчатке Набережной, поросших бурьяном пустырях и в глубоких дворах-колодцах... Когда Лимек уходил от Петры, по радио передавали что-то о выбросе ядовитых отходов с Фабрики и просили горожан соблюдать спокойствие.

— Опять они врут, — с нотками истерики сказала Петра. — Ну почему они всегда врут?!

Лимек ушел, не попрощавшись.

Призрак абортированного ребенка был не единственной манифестацией Бездны в минувшую ночь. Подобные явления, предшествовавшие сильному Шторму, имели место быть в большинстве домов Авадона, и на утро в городе повисла напряженная и слегка нервозная атмосфера.

Люди на улицах передвигались короткими перебежками, автомобили либо проносились мимо на полной скорости, либо ползли черепахами. Трамваи не ходили вовсе. Лавочники поспешно опускали железные ролеты и запирали решетки на дверях. Дворники с отчаянием взирали на вороньи трупики, опираясь на метлы и не зная — убирать их или уже не стоит суетиться перед Штормом?.. И все, все без исключения авадонцы этим воскресным утром сохраняли мрачное, подавленное молчание, переговариваясь лишь по необходимости и шепотом, и то и дело поглядывая на жестяные рупоры на фонарных столбах — не взвоют ли тревожной сиреной?..

На площади Искупления, усеянной дохлыми воронами, но все равно выглядевшей уже не так зловеще в дневном свете, строили баррикады: выгружали из кузова армейского грузовика мешки с песком и сваливали их вокруг колокольни Забал. За рабочими следили четверо автоматчиков, припарковавших мотоциклы прямо у лестницы детского приюта. Кожаные регланы и стальные каски мокро блестели.

У дверей приюта висела медная табличка: «Дом призрения за малолетними сиротами, построенный в 1871 году милостью Ее Величества Беаты Благословенной на пожертвования горожан Авадона».

Лимек позвонил в старинный колокольчик. Дверь открыла очень пожилая женщина в белом халате.