Антон Емельянов – Японская война 1905. Книга 9 (страница 5)

— Думаете, нападут на нас?

— Не думаю, но лучше не доводить. А так и им, и Макартуру будет не до наступлений.

— То есть ему мы оставляем дорогу на восток, а сами… Возвращаемся в Калифорнию?

— Рано.

— Снова политика?

— На этот раз и она, и стратегия.

— Ну, с первым и мне понятно. Нельзя бросать наших луизианских союзников, пока они не встанут на ноги.

— А остальное? — мне стало интересно, насколько глубоко Брюммер сможет копнуть.

— Ну, тут мы быстрее формируем новые части. Больше людей, больше добровольцев, в том числе сюда добираются те, кто попытался приехать в Калифорнию через Атлантику, но застрял на восточном побережье без денег. Еще здесь теплее, и боевое слаживание можно вести в нормальных условиях даже в январе.

— Еще?

— Мне сложно думать, — признался Брюммер. — Как представлю, что где-то там наши сражаются каждый день, а мы вместо того чтобы… Ах!

Он рукой махнул.

— Ищем, как бы помягче приземлиться?

— Немного.

— Ну, давайте представим, что мы бросили все силы на запад по Сансет-Роут, что дальше? — спросил я.

— Мы поможем разбить врага!

— У Першинга почти четыреста тысяч, — напомнил я, — которые не столько атакуют, сколько уже два месяца окапываются и готовят тылы. При этом мы не доставим ни лишних пушек, ни лишней техники — просто солдат, которые при штурмах таких вот укреплений смогут только умереть. Вместе, конечно, но стоит ли ради такого спешить на запад? Или тут, на востоке, у нас возможны и другие варианты?

— Другие… — Брюммер задумался. Возможно, впервые с начала разговора по-настоящему. — Другие… Вы даете Макартуру отойти на восток, открываете север, а там… Там Бирмингем и крупнейшее южное месторождение железа. У нас есть своя нефть, у нас есть своя взрывчатка, но вот от поставок стали мы все это время продолжали зависеть. Не привезли ее немцы с японцами, и сейчас Сан-Франциско выгребает последние запасы, чтобы выдержать планы по броневикам. А со своим месторождением Новая Конфедерация станет самодостаточной. И Луизиана как ее часть будет ценна не только сахаром или движением по Миссисипи, которое Штаты могут и перекрыть. Они смогут поставлять остальным свободным городам руду, и это будет залогом их благосостояния. В итоге, уехав, мы не бросим их на произвол судьбы — мы отдадим эту самую судьбу в их руки.

— Неплохо, — кивнул я. — Все это действительно важно, но… Посмотрите на нашу позицию еще и с точки зрения помощи нашим друзьям в Калифорнии. Если там мы можем бить только в лоб…

— То тут перед нами открыты тылы врага! — понял все Брюммер. — Идя на север, мы не просто угрожаем подбрюшью Северо-Американских Штатов, мы угрожаем отрезать всю брошенную на запад армию. Всего лишь нужно подняться до Сент-Луиса, а там мы могли бы сесть на поезда и отправиться к ним в тыл!

— Или… — я улыбнулся. — Если не рисковать переброской сотни тысяч солдат, которые на выходе гарантированно попадут под вражеский удар.

— Или подняться еще выше, — Брюммер выхватил из кармана блокнот и принялся схематично чертить карту. — Встанем на дорогу между Чикаго и Солт-Лейк-Сити, и снабжение врага начнет загибаться само по себе. Никакого риска! Мы даже не полезем в старые штаты, чтобы не спровоцировать их бросить в бой последние резервы. Наоборот, встанем подальше… Например, Давенпорт!

— Хорошо, — подбодрил я Брюммера.

— Там мы сможем снабжать себя и по железной дороге, и по Миссисипи! Врагу же, чтобы выбить нас, придется оголить тылы либо в Калифорнии, либо на востоке. А это непросто. Даже просто решиться, не говоря уже о том, чтобы провернуть на уровне военной операции.

— Все верно, — подвел я черту, — Давенпорт — это крайняя точка, где мы, если дойдем, встанем уже до конца.

— Если?

— Американцы не дураки. Как только мы начнем движение на север, они сразу все поймут.

— Начнут действовать, и план придется менять.

— Верно, — я замолчал.

На самом деле общую линию нашего наступления хотелось бы выдержать в любом случае, однако… Оставался — еще оставался! — и другой вариант. Сейчас он садился на один из кораблей в порту. Вернее, она — Элис Рузвельт. А на груди у девушки был спрятан конверт, который она должна будет доставить отцу.

Элис так и не рассказала о своем участии в покушении, я в ответ промолчал о деталях своего плана. Обида? Нет, она ушла еще когда девушка прибежала спасать мне жизнь. Но вот доверия между нами теперь нет, так что пусть все будет как будет… Тем не менее, угловатая фигура у борта парохода — это последняя надежда на мир, что осталась у Америки.

И у меня. Потому что, как я понял, пока лежал в больнице и безмолвно пялился по ночам в потолок — если мы не договоримся, то мировая война начнется… Может, не на Балканах, а в нижем течении Миссисипи, но потом-то это пламя все равно раскинется на весь земной шар.

И как же мне хотелось бы этого избежать.

— Почему мы отступаем? — капитан Лондон прошел бои под Новым Орлеаном без единой царапины.

А она бы ему не помешала, чтобы вправить мозги на место. Генерал Макартур поморщился, глядя на писателя, который в очередной раз забыл об уставе и своем месте в армии. Вернее, про последнее-то он всегда помнил… Его книжонка, все более редкие журналисты, приезжающие, чтобы взять у него интервью — все это заставляло сдувать с Лондона пылинки. А тот словно не понимал этого, считая успехи своей роты собственным личным достижением.

Кому-то бы поменьше думать об обидах на Макарова и побольше в свое время у него учиться — глядишь, и вышло бы что-то полезное.

— Мы отступаем, потому что враг сильнее, — Дуглас постарался ответить настолько вежливо, насколько возможно.

— Но у нас больше солдат, тысячи пушек…

— У врага теперь солдат не меньше, а пушки… Когда наши пути снабжения перерезают и снаряды перестают подвозить на передовую, их количество начинает резко терять свою важность.

— Но… Почему мы хотя бы не отходим на север? Тогда мы смогли бы сдерживать одновременно и Макарова, и флоридских захватчиков. А там, глядишь, они бы еще и передрались между собой.

Нет, все-таки чему-то он явно у генерала научился. Вот только желания с хитрыми планами и реальность порой могут очень сильно отличаться. Мало придумать, нужно еще суметь сделать, и именно это умение отличает хорошего военачальника от плохого.

— Мы не отходим на север, потому что дороги туда перекрыты. Попробуем — завязнем в боях. А даже без этого — еще немного, и нас бы полностью окружили. А на востоке мы хотя бы сможем прикрыть побережье и старые штаты.

— Но…

— Капитан Лондон, кажется, вы должны быть не здесь, а следить за погрузкой вашей роты!

Он почти сумел отправить этого выскочку обратно к солдатам, когда совсем не к месту влез полковник Милли. Старший брат того самого Милли из Сан-Франциско, что до сих пор сидел в плену у макаровских прихвостней.

— Впрочем, можете не торопиться. Все ведь знают, что вас всегда держат в тылу, и любой маменькин сыночек всегда старается попасть именно под вашу руку.

— Прекратите! — Лондон побледнел.

— А что? Неприятно слышать правду? Так я еще скажу. Вы поэтому и лезете на рожон, что ни разу не шли на окопы врага! Не встречали их первый натиск, когда русские пушки перекапывают каждый метр ваших позиций, когда русские броневики появляются словно демоны из утреннего тумана, и ты знаешь… Если не пушка, то пулемет, если не пулемет, то водитель своими гусеницами — они все равно тебя достанут. И только чья-то смерть, чья-то кровь смогут отвлечь их хоть на короткие мгновения, чтобы ты успел спастись. Вот что говорят люди, которые побывали в бою, и вот что никогда не напишете вы, просиживая штаны в своих сухих окопах!

— Отставить! — Макартур заслушался словами Милли и не успел его вовремя остановить.

Лондон сначала бледнел, но потом цвет его кожи начал меняться на красный, дыхание участилось, а потом, словно в подворотне Тендерлойна, он бросился на своего противника. Повалил, а затем, чередуя удары, то левой, то правой, принялся орать ему прямо в лицо.

— Я прошусь! И просился! На передовую! Каждый божий день! И я сижу в сухом окопе! Потому что мы сделали отвод воды и постелили дно! Только поэтому! А не потому что у меня какая-то другая земля неожиданно оказалась… — все были настолько ошеломлены случившимся, что никто не догадался остановить Лондона, но тот уже и сам отпустил Милли. — Знаете, если я чему и научился у русских, так это тому, что на войне не бывает просто. Хочешь выжить — строй, копай, тренируйся. Хочешь победить — делай это в десятки раз больше. Моя рота показывает лучшие результаты по стрельбе, по марш-броскам в полку, но… Нас все равно держат в тылу.

— Капитан Лондон, я буду вынужден отстранить вас… — начал было Макартур, но писатель его оборвал.

— Я сам уйду, — он вскочил на ноги. — Подпишу все бумаги, не скажу лишнего перед прессой — просто уйду. Но зато у вас появится еще одна рота, которую можно не беречь, а бросить в бой. Возможно, где-то однажды именно ее и хватит, чтобы остановить прорыв врага.

— Жизнь — не книга, — Милли тоже поднялся, вытирая кровь из носа. — Но я уважаю ваше решение. Возможно, вы на самом деле чего-то стоите, и хотя бы кулаки у вас точно крепкие.

Он улыбнулся — вот что значит настоящий мужик — и крепко пожал писателю руку. Макартур выдохнул про себя, радуясь, что хотя бы с этим не будет проблем, а потом погрузился в рутину отступления. Между прочим, одного из сложнейших маневров. Нужно обеспечить движение десятков тысяч солдат, сотен тысяч тонн припасов и орудий, используя очень ограниченный арсенал средств передвижения и в сроки, которые определяешь не ты, а противник.