Антон Емельянов – "Фантастика 2024-146". Компиляция. Книги 1-24 (страница 590)

Нет, балкон полностью открыт всем ветрам, и я понимаю, что-то здесь явно не то и не так обстоит.

Отсутствие щетины, тощие руки и грудь, старое кресло из прошлого, пропажа застекленного балкона, еще теперь я чувствую, что балконная дверь снизу очень неплотно прилегает к косяку, на босые ноги сифонит ледяным воздухом.

— Как это было раньше, — невольно вспоминаю я.

Теперь я уже не хочу и дальше задавать себе вопросы, на которые не получаю никаких ответов, сразу же шагаю из комнаты, попадаю в знакомый темный коридор. На ощупь нахожу тройной пакетник выключателя и нажимаю крайнюю клавишу, которая именно для ванной.

Распахиваю дверь ванной и щурюсь от яркого света спросонья.

Щурюсь и пораженно смотрю на свое отражение в зеркале, вместо выше средней степени упитанности фигуры и широкого лица я вижу где-то гораздо ниже своего прежнего роста перепуганное, смутно знакомое мне лицо тощего паренька с копной волос на голове.

Глаза постепенно привыкают к свету лампы над входом, и я понимаю, что это или такой странный сон или я вижу себя самого лет в четырнадцать-пятнадцать!

Щипаю себя за руку, потом включаю кран и умываюсь холодной водой, однако, лицо подростка продолжает смотреть на меня из зеркала и не пропадает никуда. Только теперь оно стало мокрым, поэтому я тянусь за полотенцем к вешалке.

Моя широкая рожа не возвращается ко мне вместе с телом, а про трицепс и бицепс грешно даже спрашивать, да и вешалка расположена как-то высоковато для меня.

— Это что же со мной случилось? — теперь такой ответ на вопрос меня очень интересует.

От потрясения я чувствую, что меня не держат ноги и сажусь на край ванны. Холодный край чугунной, неудобной ванны еще советского образца, зато, такой устойчивый край.

Как я превратился в подростка? Почему превратился и кому это понадобилось?

Как мне жить в новом старом теле? Где прежний хозяин этого тела?

Панические вопросы бьются в голове и мешают сосредоточиться.

Сначала я забыл в смятении о том, что видел раньше и решил, что вернулся в свое время щуплым подростком, помолодев и потеряв в росте и весе.

Так я сижу и туплю минуты три, разглядывая тонкие руки и ноги, трусы давно забытого фасона, как мое внимание привлекают на полочке зубные паста Жемчуг. Даже круглая коробочка зубного порошка имеется, еще очень неказистые зубные щетки и сборный бритвенный станок отца, никаких Жиллетов здесь нет и в помине. Вижу пару больших бутыльков отечественного одеколона, которых уже и не найти в продаже. То есть, я давно таких не видел.

Эту картину я давно уже позабыл, а вот сейчас вспомнил.

— Так это что? Я просто вернулся в прежнее тело и время, сейчас не две тысячи двадцать первый год? Если такая картина оказалась перед моим лицом, даже ванный шкафчик не покупной, а самодельный. Его еще отец смастерил году в каком-то там дремучем семидесятом.

Я выхожу из ванной, зажигаю свет и иду на кухню, где вместо последнего, специально купленного узкого холодильника «Беко» турецкого производства вижу знакомо-допотопную «Свиягу».

— И в ванной стиралки «Канди» нет, а там только она может под раковину влезть, я же ее сам родителям подарил! — вспоминаю я запоздало.

Да уж какая там стиралка-автомат, видно отчетливо, что это не двадцать первый век на дворе!

По улице снова с лязгом проезжает уборочная машина, я отчетливо понимаю, что видел агрегаты такие давным-давно.

— Так, понятно, что я не в своем времени, но, зато в своем старом теле, что гораздо проще для меня. Когда оно еще молодое. А в каком все же времени? И какая это реальность? — на этот злободневный вопрос могут дать точный ответ газеты, которые отец постоянно покупает и читает. Как раз на столешнице самодельного шкафа лежит пара таких изданий, и я с трепетом в руках беру первую из них.

Сейчас что-то точно решится и я узнаю…

Это газета «Труд». И точно, всего за три копейки, но, я не смотрю особо на цену или содержание, меня интересует только дата на передней странице.

— Тридцатое декабря тысяча девятьсот восемьдесят первого года! Среда! — я сажусь с оторопевшим видом на колченогую табуретку и потрясенно смотрю на свои худые коленки, не зная, что мне теперь делать.

— До появления Горби три с лишним года, до запрета КПСС еще почти десять лет, до января девяносто второго, когда отпустили в первый раз цены — больше десяти с небольшим, до августа девяносто восьмого — еще целых шестнадцать, почти семнадцать годков. До появления биткоина — двадцать семь лет, времени приготовиться еще много, до момента, когда лучше бы скупить оптом все медицинские маски и санитайзеры в Питере и области — еще целых тридцать восемь лет, — понимаю я по своей привычке торговать.

Сейчас мне про торговлю думать рано, я еще восьмиклассник пятнадцати годков, но, голова к ней уже хорошо подготовлена последними тридцатью годами жизни.

Глава 2

ГОРОД БУДУЩЕГО

На автомате начинаю перелистывать саму газету и вижу что-то про империализм, его коварные происки и военное положение в Польской Народной Республике.

Однозначно поднадоел нашим польским товарищам социализм во всех его проявлениях, да и друзья с Запада шлют деньги непрерывно борцам за свободу и демократию, чтобы свергнуть ПОРП с пьедестала.

Тем более, Папа Римский сейчас поляк или станет им. Вроде, специально именно его выбрали, чтобы легче оказалось оторвать поголовно верующую страну от социалистического лагеря атеистов и воинствующих безбожников.

Возня с листами газеты и чтение новостей как-то примиряют меня со случившимся:

— Ну, чего мне переживать? Карта легла отлично! Всяко лучше очнуться молодым и оказаться живым в прежнем теле, пройти заново свою жизнь с немалым багажом знаний и опыта, чем с прожженной дырой в груди лежать в могиле, — подвожу я итог своему расследованию.

— Теперь все прежде недоступные девчонки — наши! — можно и так сказать.

Накопленное и нажитое в прежней жизни имущество отойдет моим детям, родители помогут с этим делом своим внукам. Нормальное такое наследство, по квартире каждому, отдел тот же, машина сыну, да и наличка имеется на картах.

Как я попал или перенесся сюда — про это можно много думать и гадать, однако, не прийти пока ни к каким убедительно однозначным выводам.

— От шаровой молнии это случилось или еще почему то?

Сейчас я не хочу заниматься такими теоретическими и теологическими вопросами, как переселение души через годы и расстояния. Голова совсем плохо работает, проще просто признать этот перенос и дальше уже по имеющейся одежке протягивать свои новые ножки. И создавать новые варианты развития полученной в подарок жизни.

Возможно еще появление рогатого демона или самого главного из плохих парней на сцене, со словами, что должок за комфортное оживление придется выплатить несомненно. Когда появятся, тогда и стану переживать об этом, тем более, может, меня оживили как раз хорошие парни, все в белом, а им закладная на мою душу ни к чему.

— Значит, мое старое тело там и лежит, а вот душа как-то переместилась в меня прежнего, лет так на, — я долго считаю годы и потрясенно подвожу итог, — На сорок лет назад…без пяти месяцев…

— Кстати, это еще очень хорошо, что именно на такой срок, — понимаю я про себя полезность знания прежней жизни, — Скоро время выбора будущей профессии, который зависит только от меня и он теперь не останется прежним. Вернулся бы я в тело четвероклассника и еще четыре года с половиной ходил бы с взрослыми мозгами в школу, сидел за партой с другими детьми. Страшно себе такое прозябание представить. Перелетел бы на те же четыре года вперед и возможность выбор пропала бы совсем, осталось тогда только заканчивать военно-морское училище.

Ну, или отчислиться на третьем курсе, как я тогда размышлял и прикидывал, потом дослужить на флоте срочную и здравствуй, свобода!

Я наливаю из чайника всю кипяченую воду в чашку и выпиваю ее, что-то горло совсем пересохло, потом наливаю просто из-под крана воду в чайник, обратно ставлю греться на газовую плиту. Знакомых пятилитровых бутылей с артезианской водой я теперь скоро не увижу на полках супермаркетов.

Поднимаю вторую газету и это, конечно, местная городская сплетница, под громким названием «Маяк прогресса» за вторник, двадцать девятое декабря восемьдесят первого года.

От пережитых только что потрясений и треволнений мне вдруг очень захотелось поесть, я осторожно открываю шумно лязгнувший дверцей холодильник.

— Так, Новый год недавно прошел, судя по всему. Оливье еще есть, половина большой миски. Селедка под шубой — немного осталось, — и я вытаскиваю посудину, где осталось небольшая часть блюда, моего любимого по прошлой жизни.

Хлеб находится в деревянной лакированной снаружи хлебнице. Ее я помню, а вот вкус того черного уже давно забыл.

— Настоящий хлеб, теперь такого не купишь в Питере, если только в Нарве есть что-то похожее, — размышляю я, пережевывая селедку и обильно закусывая ее ломтями черного.

В Нарву я ездил последние пять лет постоянно и хорошо разбираюсь, что там есть и чего нет. Чертовы эстонцы умудрились сохранить гостовскую советскую рецептуру, улучшили и упростили ее, наверняка, с современными технологиями. Теперь производят в огромном количестве и приличном качестве продукцию недавних оккупантов.