Антон Емельянов – "Фантастика 2024-146". Компиляция. Книги 1-24 (страница 42)

— Регламент посадки, — выдохнул подошедший к нам Степан. На казаке лица не было, кажется, он считал именно себя виновным в том, что его второй пилот пострадал.

— Что за регламент? — заинтересовался Зубатов.

— Правила, куда мы записываем, как лучше управлять «Карпом» в разных обстоятельствах. И четвертый пункт блока «Посадка» гласит, что при сильном ветре мы садимся ему навстречу, — пояснил я.

— То есть он выждал, когда ветер с моря усилится, подстрелил шар, а потом мы сами отправили его в руки французам? — выдохнул Зубатов.

— Стоп. А зачем стрелять? Если бы пилот и так начал садиться, чтобы его не сдуло? — остановил поручика Тотлебен.

— Чтобы убрать парусность, — понял я. — С целым шаром даже со всеми ракетами «Карпа» бы так не снесло, а вот без него… Поручик прав, мы сами подыграли чужому плану.

— И вы тоже правы, враг действительно умен, — кивнул Зубатов.

— Именно. Он не только читает наши бумаги, не только понимает, что там написано, но умеет и творчески использовать эту информацию, — ответил я. — И мне кажется, что найти такого опасного противника будет гораздо полезнее для России, чем посадить случайного техника или выдернуть с поля боя пару офицеров.

— Я вас услышал, штабс-капитан, — неожиданно Зубатов вытянулся. — Честь имею.

Больше он ничего не сказал, только развернулся и, немного хромая на правую ногу, поковылял к своей повозке.

— Чего это он? — посмотрел я на Тотлебена.

— Кажется, вы ему понравились. Кому попало про свою честь офицеры третьего отделения не говорят.

— А что с его ногой?

— Говорят, — Тотлебен понизил голос, — он служил в Дагестане, в Кази-Кумухе, в 1842-м, когда горцы Шамиля напали на станцию Военно-Грузинской дороги. Поручик сумел не только отбиться сам, но и спасти два десятка раненых, которые ждали там эвакуации. Так что не знаю, как он в качестве сотрудника третьего отделения, но ордена свои он точно получил за дело.

Я кивнул, соглашаясь с Эдуардом Ивановичем, но тут не выдержал молчавший все это время Степан.

— Григорий… — его голос хрипел от волнения. — Это все я не доглядел. Разреши…

Он замолчал, кажется, еще и сам не решив, а что именно он хочет просить. Что вообще можно сделать в такой ситуации?

— Разрешаю, — неожиданно ответил я. — Разрешаю провести спасательную операцию.

Глядя на нарисованную мной самим схему обороны города, я неожиданно понял, что мичмана Кононенко и «Карпа» пока просто никак не могли увезти в тыл. После вчерашнего обстрела французы отступили немного назад, и теперь им нужно было либо переправлять пленного прямо у нас на глазах, либо ждать темноты. Первого еще точно не было, а дождаться второго не дадим уже мы.

Все, что случилось, произошло потому, что я начал слишком спешить. Что ж, если это нужно для дела, я буду спешить еще больше.

— Что? — переспросил Тотлебен.

— Прошу прощения, Эдуард Иванович, — я повернулся к инженеру. — Мы покажем вам доработки пушек чуть позже, а сейчас нам нужно спасти своего пилота. Русские друг друга не бросают.

Глава 22

Я никак не мог выкинуть из головы мысли о предателе. Кто добрался до моих бумаг? Кто оказался настолько умен, жесток и хладнокровен, чтобы провернуть план с похищением «Карпа» так, как это и было сделано? Даже сейчас, когда я ползу вперед во главе лучших штурмовиков, показавших себя на тренировках пехоты, никак не получается сосредоточиться только на деле.

— Ваше благородие, мичман Алферов передает, что его отряд вышел на позицию, — ефрейтор Игнатьев говорил шепотом, чтобы нас никто не услышал.

А могли бы — до укреплений французов оставалось всего ничего, и мы подобрались к ним так близко, считай, чудом. А чудо это звали Степаном, который уже три часа торчал в «Карпе» над нашими позициями, передавая информацию о каждом перемещении противника. Если кто-то смотрел в сторону любого из выдвинутых мной вперед отрядов, мы лежали и не двигались; не смотрел — или мы, или отряд ракетчиков Алферова ползли вперед. Хотелось верить, что вспышки ламп связистов не привлекут лишнего внимания. Хотя бы не так быстро — если и сообразит враг, что за ними стоит, то не сегодня…

— Передайте сигнал минутной готовности, — я решился, а потом оглядел притихших вокруг солдат. В свое время я и сам привык пропускать громкие слова мимо ушей и от окружающих не ждал другого, но здесь и сейчас… Я чувствовал на себе десятки взглядов людей, которые пошли рискнуть своей жизнью. Они и без моих слов не повернут назад, но в то же время они были нужны им.

— Солдаты, — я сам не знал, что в итоге скажу. — Сейчас мы проверим на врагах то, чему учились все это время. Ради чего? Почему мы лезем вперед без приказа начальства? Более того, зная, что его нам никто не отдаст? Потому что где-то там наш собрат, он рядом, кажется, только руку протяни! И как мы станем спать дальше, если будем знать, что могли спасти его, но ничего не сделали? Вы все вызвались сами, когда я спросил, кто пойдет за мной на француза, и я благодарен. Вам — за вашу храбрость. Богу — за то, что со мной такие солдаты. У нас есть оружие, у нас есть знание, наши спины прикрывают товарищи, так что нам еще нужно, чтобы дать бой смерти?

Перед глазами невольно встала картинка черных извивающихся в пламени рук, но тут же исчезла. Довольное ворчание моих солдат — моих! — прогнало и развеяло ее словно подувший с моря бриз.

— Десять секунд, — доложил отслеживающий время Игнатьев.

— Что мы говорим, когда враги стреляют в нашу сторону⁈ — я перестал шептать, теперь мой голос разносился во все стороны, наполняя кровь адреналином.

— Не дождетесь!

— Что мы говорим смерти, когда бы она ни пришла?

— Не сегодня!!

— Ура!!! — закричал я и побежал вперед.

Двадцать метров до уложенных врагами мешков, над которыми появились удивленные головы и черные, такие огромные дула снаряженных вражеских винтовок.

— Ура!!! — вслед за мной побежали два десятка владимирцев.

За десять метров до цели мы выхватили десантные морские гранаты и забросили их за вражеское укрепление. Несколько нестройных выстрелов показали, что нас не ждали. Мои закованные в латы штурмовики обогнали меня и первыми врезались в попытавшихся построиться французов. Синие мундиры, красные штаны, искаженные криками лица… Я бы предпочел остаться в стороне, но, оказавшись в этом времени, приняв решение сражаться, я не собирался отступать.

Руки сжали винтовку покрепче, а потом я с разбегу вонзил штык в преградившего мне путь врага. Того аж откинуло в сторону. Оказавшийся рядом ефрейтор Игнатьев прикрыл меня, откинув еще одного француза, а потом споро добил обоих.

— Вперед, ваше благородие! — крикнул он.

И в этот момент в него попала пуля. Прямо в грудь — я услышал глухой стук, Игнатьев покачнулся от силы удара, но устоял. Кираса, усиленная дополнительными полосками стали, спасла!

— Вперед! — заорал я, продолжая ломиться вперед.

Через мгновение Игнатьев догнал меня, и мы снова одной волной продолжили давить врага. Где-то в стороне уже строились в линии другие отряды французов. Кто-то готовился навести артиллерию на наглых русских. Но мы были не одни.

Едва мы зачистили плацдарм, как, разгоняя сумерки над соседними позициями, взлетели осветительные ракеты. А потом отряд Алферова выпустил и боевые, поражая целые роты противника, не нашедших ничего лучше, чем построиться в плотные ряды. Досталось и обеим французским батареям, что прикрывали наш сектор. Точно зная, кто будет нам противостоять, мы заранее позаботились обо всех угрозах.

— Где пленный, который сегодня упал рядом с вами? — я выбрал специально оставленного в живых офицера и тряхнул его за грудки.

— Je ne comprends pas.

— Говорит, что не понимает! — перевел я и тут же повторил свой вопрос по-французски, знания которого подкинула местная память.

— Как офицер я требую, чтобы вы обращались со мной, как того требуют правила, — услышав родной язык, француз сразу приободрился.

— Ваше благородие, позвольте я, — ефрейтор Игнатьев размял кулаки, и его фигура, вся покрытая кровью после штыковой, выглядела очень внушительно. И наш пленник, даже не понимая ни слова, все осознал и вздрогнул.

— Чтобы выполнить вашу просьбу, — я посмотрел на француза, стараясь сдерживать эмоции, — я должен убедиться, что вы офицер. Подтвердите свой уровень информированности, скажите, где мой человек, и с вами будут обращаться соответственно. Иначе я буду вынужден считать, что вы просто присвоили чужой титул.

— На мне мундир офицера!

— Точно, присвоили титул и мундир, — кивнул я, а когда француз промолчал, сделал шаг назад, уступая место Игнатьеву.

Вот только француз уже впал в своеобразный транс. Стало понятно, что в таком состоянии ему можно хоть все кости сломать, он ничего не выдаст. Да, в этом времени не только наши солдаты слишком много думали о чести.

— Стой, — придержал я Игнатьева и присел перед пленным. — Меня зовут Щербачев Григорий, сегодня был захвачен мой солдат, мой человек. Ты ведь тоже офицер, должен понимать меня. Разве бросил бы сам своих, если бы их держали в плену повстанцы Алжира?

— Они не повстанцы, а бунтовщики, — нахмурился француз. — И мы не они, но… Меня зовут Анри Мишель, и я понимаю тебя.

— Я не прошу тебя отдать моего человека без боя, — продолжил я. — Просто скажи, где он, а дальше либо мы спасем его сами, либо поляжем тут все.