Антон Емельянов – "Фантастика 2024-146". Компиляция. Книги 1-24 (страница 231)

И вот мы с привлеченными в качестве подмастерьев пилотами и техниками рисовали, потом превращали рисунки во все новые и новые блоки цилиндров. Что-то работало, что-то гнулось при запуске, но были и успехи. За эту неделю, отлив все кроме самого поршня и камеры сгорания из алюминия, мы сократили вес двигателя почти до одного килограмма. Пришлось, правда, пойти на большую уступку самой идее всеядного мотора, но, наверно, пусть будет выбор: просто и тяжело или чуть сложнее и легко.

Сегодня из Покровки вернулся Менделеев: ему нужно было решить какие-то дела со своими дипломами, а заодно и ко мне заглянул. Хотел лично поделиться новостями, но я первым утащил его в свое царство.

— Камеры из чугуна, обвязка — алюминий, управляющий электромагнитный блок, — Дмитрий Иванович внимательно оглядывал переданную ему конструкцию. — Как интересно, он следит за скоростью хода поршня, и он же контролирует иглу клапана подачи топлива. Но тут такой узкий канал, что по нему можно подать?

— Газ! — я широко улыбнулся. — Льем баллоны, загоняем в него этот газ под давлением даже чуть больше, чем у нас будет в системе. И тогда даже короткого хода иглы будет достаточно для подачи топлива.

Я поднял со стола баллон с газом — небольшой, размером всего с два кулака — и вставил его в специальный паз. Защелки симметричные, так что даже в спешке сломать будет не так просто. Теперь поворот, и баллон окончательно зафиксировался.

Глава 17

Хвастаюсь своим творением. Ручной мотор на газу, и, что главное, если разъем скопировать, то подобными баллонами можно будет запитывать что угодно. Идеальный перезаряжаемый расходник.

— А как запускается? — Менделеев сверкал глазами.

— Можно ручку поставить и вручную крутануть, вот паз, — показал я.

— Либо?.. — догадался студент.

— Либо купить у нас аккумулятор, — я со вздохом поднял отдельную бандуру еще на полкило плюсом и закрепил ее поверх калильной головки. — Он заодно и калоризатор нагреет, и искру для запуска даст.

— А заряжать его как?

— Когда мотор работает, он же аккумулятор обратно и зарядит. Можно его и не снимать, если не мешает. А можно зарядить, отщелкнуть — и тогда вперед уже без лишнего веса. Сложно пока, согласен, но ничего. Придет время, и аккумуляторы будут размером с палец, и двигатель мы еще легче и мощнее сделаем. Доведем эту штуку до ума, и через пару месяцев можно будет передать ее людям.

— Не через пару месяцев! — Менделеев возмутился. — Уже можно, даже нужно… Я всего неделю в Покровке прожил, но сразу понял, что вы правы. В больших делах люди машины используют, а в малых, дома, их уже нет. Приходится все снова руками делать, и от этого беда большая. Не вырабатывается в крестьянах привычка к технике, нет понимания, уважения или желания сберечь. А если такой простой мотор каждой семье выдать, то это же как лошадь будет. Поймут и к большим станут лучше относиться. Ну и жизнь опять же проще станет: как вы говорили, приделать к нему плуг для огорода, косилку для сена или пилу для дерева — это же совсем не сложно.

Менделеев говорил и говорил. Искренне, живо, так, что хотелось верить. Я, конечно, понимал, что так просто не будет, а все равно легче на душе становилось. Все не зря тут время тратил, и стоило мне перестать себя корить, что не сражаюсь сейчас вместе со своими, как входная дверь скрипнула. Первым показался смущенный татарин Максим, отвечающий сейчас за охрану моей мастерской, а следом за ним лощеный гвардеец с тусклыми глазами.

— Щербачев Григорий Дмитриевич? — он нашел меня взглядом и так же без каких-либо эмоций продолжил. — Сегодня в пять часов вечера вдовствующая императрица Александра Федоровна хотела бы принять вас у себя в Александровском дворце.

И, даже не дожидаясь ответа, гвардеец развернулся и вышел обратно. Впрочем, а что еще ему могли бы сказать кроме «да»? Я же взглянул на часы — времени оставалось всего ничего.

До Александровского дворца в Царском Селе я доехал с ветерком — в смысле, долетел, чтобы точно не опоздать — и, спустившись по десантному тросу прямо в центральном дворе, на мгновение замер. Хотелось понять, как местные отнесутся к такому способу доставки гостей, и, как оказалось, держать лицо тут умели. Ко мне вышел мужчина лет пятидесяти, представившийся обер-гофмейстером наследника престола Василием Дмитриевичем Олсуфьевым и совершенно спокойно предложил пройти за ним.

А вот я задумался. Одно дело приглашение к вдовствующей императрице, и совсем другое, когда там тебя встречает начальник двора Александра II. Коронации-то еще не было, так что официально свой новый титул он еще не принял, и как раз Дмитрий Васильевич подготовкой этой церемонии и должен заниматься, а не помогать с мелкими встречами другим членам семьи. Или не мелкими? А будущий император хочет точно знать, о чем мы будем говорить?

Меня провели через главный вход, несколько больших залов. А потом Олсуфьев незаметно отвернул в сторону, открыв неприметную на первый взгляд дверь, и я оказался в небольшой уютной комнате, где меня ждали. Вдовствующая императрица Александра Федоровна, она же в девичестве Фридерика Шарлотта Вильгельмина, оказалась уже бабушкой. Чужой, но уютной, с иконами в углах и чашкой теплого чая с дымком, сжатой длинными тонкими пальцами. Она притягивала взгляд и, зная об этой своей способности, пользовалась ею.

— Рада вас видеть, Григорий Дмитриевич, — поприветствовала она меня. — Кстати, хотела узнать ваше мнение. Пока вы шли по дворцу и своими глазами видели перекличку стилей Шинкеля и Штакеншнейдера — чья эстетика вам ближе?

Я ожидал чего угодно от начала этой встречи, но не такого. Полный тупик.

— Простите, не знаком с творчеством этих…

— Архитекторов, — подсказала Александра Федоровна с легкой улыбкой.

— Архитекторов, — согласился я. — Ваше…

— Зовите меня просто по имени, — вдовствующая императрица отказалась от формальностей, и кто-то чуть в стороне хмыкнул от удивления.

Я повернулся. Там сидел незнакомый мужчина: коротко стриженные усы, борода и такая же дерзкая прическа. Одет в костюм, но не мундир. Почти точная гарантия, что передо мной иностранец.

— Прошу прощения, — мужчина заметил мой взгляд. — Меня зовут Отто фон Бисмарк, посланник Пруссии в России, назначен на эту должность вместе с открытием нашего общего завода. И… вы тоже можете звать меня по имени.

— И вы меня, — я закончил обмен формальностями, невольно думая об изгибах судьбы.

В моей истории Бисмарк также отправится посланником в Россию, но только в 1859 году. Здесь же, из-за моего вмешательства, время словно начало сжиматься.

— Тогда продолжим, — Александра Федоровна довольно кивнула в ответ на наше знакомство и задала следующий вопрос. — Григорий Дмитриевич, что вы думаете о Бернардене де Сен-Пьере?

— Это какой-то генерал или политик? — уточнил я.

— Писатель, — вдовствующая императрица покачала головой. — Жаль. Если бы вы читали «Поля и Виргинию», нам было бы проще понять друг друга.

И я снова впал в ступор. Какое бы дело ни хотели сейчас со мной обсудить, при чем тут какие-то архитекторы или писатели? Или… Я невольно вспомнил анекдот про Сталина. Когда ему начали рассказывать про Папу Римского, и тот оборвал Лаваля вопросом: а сколько у него дивизий? После этого в 1935 году западные газеты раздули из этого историю, стараясь во всех красках показать невежество восточных варваров. Как они отличаются от всего, что близко «настоящим европейцам»… А что, если сейчас ситуация чем-то похожа, и вдовствующая императрица просто пытается понять меня? Насколько я свой, насколько можно иметь со мной дело.

— Александра Федоровна, вы уже, наверно, поняли, что мое образование не так хорошо, как хотелось бы, но… Я готов учиться, это то, чем я занимался всю свою жизнь. И, если вы расскажете мне, что конкретно имеете в виду, я со всей возможной искренностью отвечу, насколько мне это близко.

Угадал? Не угадал?

— Военный, — махнула рукой вдовствующая императрица. Кажется, меня все-таки приняли. — Что ж, я расскажу. Как вы знаете, Григорий Дмитриевич, наша цивилизация меняется. И все машины и техника, что вы так любите, поверьте, это не основа, а просто следствие того, как трансформируется человеческая душа. Еще сто лет назад основой искусства был классицизм. Тяжелый, монолитный и, главное, правильный — это являлось отражением не только чувства прекрасного, но и того, какими должны быть государства. Выстроенными заранее в рамках строгой геометрической системы, которая не допускает домысливания и мечтательности. В классицизме они не просто лишние, они мешают, делают его хуже. Но вот появляется романтизм. И он включает эту самую мечту в дома, в произведения искусства, в книги. Вы читали восточную сказку «Лалла Рук», представляли себя там, где никогда не были? Или как на «волшебном острове Сиаме», которого и в принципе не может существовать? Это романтизм, это новое сознание, которое строится вокруг людей, и, мне кажется, это правильная ступень к нашей главной цели.

— Какой? — тихо выдохнул я, мысленно пытаясь понять то, что рассказала императрица. Родившаяся на стыке эпох, она видела, как было, как стало, видела плюсы и минусы того и другого. И ее выбор был вполне определенным, она хотела мечтать. Наверно, это красиво, но в то же время и эгоистично.