Антон Емельянов – "Фантастика 2024-146". Компиляция. Книги 1-24 (страница 219)

Время, между тем, клонилось к вечеру, пора было заканчивать с разъездами, и мы направились на последний адрес. Фонтанка, 19… Я сначала отметил, что мы уже ездили рядом, и зачем было давать столько кругов по городу, но в памяти что-то щелкнуло, и я переключился на главное.

— «Современник»?

— Верно, ваше высокоблагородие, — почтительно кивнул возница, подбежавший, чтобы открыть дверь и выпустить меня на улицу.

Сколько раз я слышал в будущем название этого журнала. Задуман Пушкиным, правда, при нем успеха совершенно не имел. Потом им занимался Плетнев, и ситуация только ухудшилась: выпуски стали выходить лишь раз в месяц. Но тут на горизонте появился Некрасов, который искал конкурента и дополнение для своих «Отечественных записок», и «Современник» ему для этого прекрасно подходил. Он убедил Панаева вложиться в новое дело, сделав того официальным редактором журнала, и привлек Белинского, который уже успел сделать себе имя и вполне подходил в качестве знамени нового издания.

После этого дело оставалось за малым: привлечь авторов, и это тоже вышло. Сейчас, на переломе эпох, «Современник» стал тем уникальным местом, где смогли сойтись люди с самыми разными взглядами: Тургенев, Гончаров, Герцен, Григорович, Толстой. В 1858 году журнал, впрочем, прямо примет сторону революционно-демократической части общества, и некоторые авторы его покинут. Но пока… Я зашел в небольшой прокуренный зал и неожиданно застал целую толпу таких знакомых по школьным учебникам лиц.

Гончаров, Тургенев, Григорович, Дружинин и Островский[120] — все дружно сидели и слушали что-то увлеченно рассказывающего мужчину с острыми чертами лица, зачесанными до сального блеска волосами и немного выпученными глазами. Я почему-то чуть было не принял его за молодого Дзержинского — хотя откуда бы тому тут взяться — но потом узнал… Николай Гаврилович Чернышевский: начал литературную карьеру всего два года назад сразу после переезда в Санкт-Петербург, но уже успел пробиться в руководство журнала. Активный человек, который искренне верил в труды Герцена и пытался претворять в жизнь почерпнутые там идеи.

Кажется, так писал про него и эту эпоху Ленин… «Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию. Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями 'Народной воли»«. И вот вопрос… А если из этой формулы выкинуть Николая Гавриловича, дойдет ли процесс брожения в обществе до бомбистов и террора или же, сохранив баланс и нынешний 'Современник», удастся сдержать этот процесс?

Я внимательно смотрел на уверенного в себе мужчину тридцати семи лет, который так же в ответ изучал меня сквозь стекла чуть запотевших очков.

— Вы же полковник Щербачев, — узнал он меня. — Убийца на войне и убийца в миру, загнавший половину южного крестьянства под землю.

Вот какие, оказывается, слухи про меня ходят в определенных кругах — я набычился, принимая вызов.

— А вы — товарищ Чернышевский, атеист, который считает, что бог не нужен, и революционер, который верит, что разумный эгоизм большинства людей можно победить лишь дав им то, что хотят самые низменные части их сознания?

— Вы читали мои статьи? — Чернышевский сначала удивился, а потом понял, что именно я сказал. — Но что за чушь? Я совсем не это имел в виду.

— Разве? — я постарался вспомнить все, что знал об этом человеке и его идеях. — Ну, давайте начнем сначала. Вы ведь верите в «причинность» и «разумный эгоизм»? Второе определяет первое, оставляя только два основания для всего, что мы делаем. Поступки, чтобы избежать страданий, и поступки, чтобы получать удовольствие. Тут вы обычно добавляете, что часть удовольствий потом приводят к страданиям, и тогда было бы разумно их избегать или ограничивать.

— Все верно, — Чернышевский вскинул подбородок. Все-таки сейчас он был еще совсем молод и не успел заматереть и забронзоветь. — И с чем вы не согласны?

— С тем, что ради красоты этого тезиса вы отказываетесь от свободы воли, которая есть внутри каждого из нас и которую признает даже церковь. Что мы, люди, способны на что-то большее, чем делать все только ради себя.

— Я не считаю, будто свободы воли нет, — поправил меня Чернышевский. — Я считаю, что воля — это тоже проявление эгоизма. Высшая его форма, когда, преодолевая препятствия, мы прежде всего утверждаем себя.

Теперь я растерялся. Все-таки сложно спорить, опираясь лишь на отрывки того, что тебе известно о другом человеке. Впрочем, я еще не закончил.

— Что ж, пункт «раз» вычеркиваем, — я улыбнулся. — Пункт два, с которым я не согласен. Вы верите, что революция, дав людям больше, чем у них есть сейчас, закроет самые страшные проявления «разумного эгоизма». И только тогда мы все сможем стать лучше.

— Вы говорите немного косноязычно, но это простительно для военного, — Чернышевский совершенно не боялся, а зря. Именно эта показная бравада потом и доведет его до каторги. — Впрочем, суть вы уловили верно.

— И это все неправда, — я снова улыбнулся. — Тут не будет красивых теорий, я просто скажу, что на войне каждый день видел, как сотни людей делали шаг над собой. Ради Родины, ради товарищей. И я не видел в этом гордыни, как считаете вы. Наоборот, в такие моменты каждый из этих людей становился ближе к богу.

Ну вот, сам не верю, а постоянно его упоминаю. Я на мгновение сбился, и этой паузой тут же воспользовался один из сидящих передо мной мужчин.

— Я же говорил, Николай Гаврилович, что ты все упрощаешь, — поднялся со своего места Тургенев. Он к 1855 году уже написал «Записки охотника», в процессе находился «Рудин», а вот до «Отцов и детей» было еще целых 7 лет, но все равно Иван Сергеевич уже стал одним из лидеров русской литературы. Вот и сейчас он добавил то, что я сам не знал. — Ты слушаешь Герцена, который начитался Юма, и пытаешься сократить историю до всего пары строк. Но вот возьмем «Бхагавадгиту», где тоже говорят о причинности бытия, но даже там выделяют не только низменные желания, как сказал наш гость, но и еще четыре причины.

— Я знаю… — попытался остановить Тургенева Чернышевский, но тот, словно прилив, спокойно продолжил говорить, даже не повысив голос.

— Что влияет на любое действие? Тело, о котором вы столько печетесь. Душа, о которой так легко забыли. Чувства, но о них лучше бы рассказали прекрасные дамы, которых сегодня с нами нет. Усилия, про которые напомнил наш боевой офицер. И общая душа… — Тургенев на мгновение замолчал. — Про нее не так много пишут, но, мне кажется, если что-то такое и существует, то именно оно и является нашей связью с богом. Тем источником озарений и вдохновений, что приходят в самые сложные моменты. Вот вы, полковник, — Иван Сергеевич посмотрел на меня. — Вы много всего придумали важного для страны, насколько сильна в вас эта связь?

Я на мгновение замер, честно задумавшись о том, может ли мое попадание в другое время иметь какую-то связь с этой древней индуисткой философией, но потом только тряхнул головой. Ну их, этих писателей! Придешь к ним по делу, а они тебя только заболтают!

Глава 11

В общем, мы договорились, хотя и не совсем так, как я рассчитывал. Чернышевский хотел мне отказать, но вот остальные присоединились к Тургеневу и предложили сделку. С меня рассказ о войне, а они разрешат добавить к нему все то, что я хотел подать в объявлении. Я попробовал настоять на честных товарно-денежных отношениях, но писатели уперлись, и пришлось давать слово. Теперь придется опять на них время тратить…

Продолжая ругаться себе под нос, я выбрался на улицу и как раз застал момент, когда ротмистр Ростовцев совал кулак под нос нашему возничему.

— Какие-то проблемы? — поинтересовался я.

— Да… — Ростовцев смутился. — Я заметил, что этот тип под конец начал возить нас кругами, а я выкрутасы извозчиков хорошо знаю.

— Какие выкрутасы?

— Да они из деревни почти все. Барин отправил на заработки, а замашки все старые остались. Махнешь такому — он стоит, называешь цену — он сразу просит вдвое, соглашаешься — а он все равно уедет, нахлестывая лошадь, потому что уже за первую неделю в столице заработал больше, чем когда-либо раньше видел денег. И пролетают мимо тебя: один извозчик, второй, третий — все пустые, и никто не останавливается. А если у них все так хорошо, то, может, выгнать их, чтобы не занимали улицы, и пустить сюда тех, кто на самом деле хочет работать?

Ротмистр выговорился и замолчал, тяжело дыша, а я задумался о том, что таксисты, несмотря на век, оказывается, бывают похожи.

— Полусонный по природе, знай зевал в кулак, — я невольно вспомнил строчки Некрасова на эту тему. Наверно, ему тоже довелось пострадать от работников узды и колес. — И название в народе получил: вахлак!

— Ха! — Ростовцев сразу приободрился. — Ловко вы.

— Это не я, это один из господ в «Современнике», — ответил я и посмотрел на нашего извозчика. — Как зовут? Что задумал?

— Зовут Иона, — мужик отвел взгляд в сторону. — И ничего я не задумал.

— А зачем тогда возил нас постоянно от Фонтанки и обратно вместо того, чтобы сразу тут всех объехать? — Ростовцев снова сжал кулак.

— Так все в разное время у себя бывают. В присутственных местах начальники строго по часам, а вот господа писатели только ближе к вечеру собираются, — Иона вжал голову в плечи, ожидая удара, но даже не пытался защититься.