Антон Емельянов – "Фантастика 2024-146". Компиляция. Книги 1-24 (страница 214)

— Это Екатерининский канал, — я указал на русло бывшей реки Кривуши. — Здесь построили причальные мачты для «Китов», чтобы было одновременно удобно добираться и в центр, и в промышленные районы.

Пока, конечно, воздушных гигантов для этого было не так много, но я верил, что уже скоро ситуация станет меняться. Как, например, уже начал меняться город. Старые заводы вроде Ижорского или фарфорового, что так любил Николай, или новые вроде тех, что строили великий князь Константин, мой партнер Браун Томпсон, занявший уже все Волково поле, или Бобринский… За ними шли десятки промышленников такого же уровня, сотни — помельче, и за каждым из них в город тянулись люди. Люди, которые были нужны на заводах и которых переманивали туда из деревни.

Я внимательнее вгляделся в улицы. Дворяне, мещане и даже рабочие выглядели чистыми и опрятными. Значит, денег пока хватает, значит, империя, несмотря на войны на окраине, какими бы тяжелыми они ни были, успевает расти и развиваться. Не за счет пожирания себя, а потому что может.

— Григорий Дмитриевич, — у спуска с «Адмирала Лазарева» меня ждал Горчаков. — Нам пора. И прошу, ведите себя прилично, я же знаю, вы умеете.

— Я буду у себя во дворце на Кадетской набережной, — Меншиков тоже попрощался.

Я неожиданно подумал, что даже знаю, где он живет. В свое время доводилось бывать на экскурсии во дворце их семьи на Университетской, впрочем, до этого названия еще лет тридцать.

— Как закончите свои дела в Зимнем, заходите в гости, — добавил князь после паузы и спокойно пошел в сторону самой дорогой брички, где растерявшийся ямщик принялся судорожно готовить ему место.

— Григорий Дмитриевич, а нам какие приказания будут? — тихо уточнил Степан.

— Все оборудование перетащите на Волковский завод, там… Как сказал Александр Сергеевич, закончу с царем, и сразу к вам.

Горчаков поморщился от такой вольности, но ничего не возразил. Я быстро раздал последние указания и в сопровождении Александра Михайловича и Зубатова выбрался наружу. По волнам канала бежали волны: мы прибыли под вечер, и откуда-то со стороны Финского задувало. Я повернулся, как раз вовремя, чтобы увидеть край красного диска садящегося солнца, и этот свет неожиданно напомнил кое-что еще…

Екатерининским каналом называют это место сейчас, а в будущем переименуют в Грибоедовский. Вот только знают эту часть города вовсе не из-за русских писателей, стыка с рекой Мойкой или Михайловского дворца, ныне Главного инженерного училища. Нет… Большинство в моем времени знают это место по 13 марта 1881 года, когда здесь убили Александра II, а потом возвели одну из самых красивых русских церквей — Спас на Крови.

И что это? Совпадение или ирония судьбы, что царь выделил для меня именно этот кусочек столицы?

— Вы идете? — Зубатов поторопил меня. Кажется, я слишком долго стоял на месте.

— Вы о чем-то думали? — Горчаков в отличие от жандарма заинтересовался моим странным видом. — О чем?

— О будущем, — честно ответил я. — О том, к чему может прийти Россия, если мы бездумно будем играть ее судьбой.

— А мне казалось, вы любите будущее, — ответил Горчаков. — По крайней мере, все ваши изобретения приближают ведь именно его.

— Мне хочется верить, что они нас защищают… — я покачал головой. — Ведь что сейчас происходит во всем мире? Промышленная революция…

— Промышленная революция? — удивился Горчаков. Точно, этот же термин введет только Арнольд Тойнби, а он родится лишь в 1889 году.

— Мы переходим от ручного труда к машинному. Мануфактуры и те, кто будет держаться за прошлое, проиграют, просто потому что у них не получится делать товары достаточно дешево. В итоге они не продадут их в должном количестве, не получат денег для себя, для своих рабочих и… уйдут в историю.

— Честно, не вижу в этом ничего плохого. Я видел рабочих на ваших заводах, они выглядят гораздо счастливее, чем те, кому приходится трудиться на мануфактурах. Да и дворяне… Вы, кажется, не обратили внимание, но у вас в Стальном не меньше половины рабочих — это крепостные ваших соседей. И те с радостью отправили их к вам, зная, что после этого они с легкостью заплатят барщину звонкой монетой в полном объеме. Кажется, мелочь, но это меняет сознание, и в будущем такие помещики уже не будут столь по-зверски держаться за своих крепостных, понимая, что есть и другие способы заработать на свои развлечения.

— А мне кажется, вы ошибаетесь. Возможно, они поймут, что можно зарабатывать без своей земли, но вот люди… Они с каждым годом будут становиться все большей ценностью. И дальше вопрос лишь в том, кто будет получать пользу от их труда. Новые промышленники, которые силой и хитрым словом вырвут людей из рук старых хозяев и закуют их в новые цепи. Помещики ли, которые удержат людей в крепости и год за годом будут просто так забирать себе процент их труда. Ну, или сама Россия, если сумеет выстроить честные отношения между всеми заинтересованными сторонами.

— Григорий Дмитриевич, но почему в вашей картине мира именно промышленники — это самое главное зло?

— Потому что они только начинают. У них нет веры в род, который поддержит, они считают своим врагом страну, которая с опаской смотрит на молодых хищников, они готовы на любые подлости, чтобы завоевать свое место под солнцем.

— И что, все поголовно такие? Даже вы?

— А тут как с естественным отбором, — я сначала сказал, а потом только понял, что Дарвина[116] еще тоже не было. Но тут уже Горчаков не стал обращать внимание на детали, и я просто продолжил. — Почему зайцы зимой белые, а летом серые?

— Чтобы лучше прятаться, — с улыбкой ответил будущий канцлер.

— Неправильно, — жестко возразил я. — Потому что другие зайцы, которые не меняли цвет и плохо прятались, вымерли. Так же и с промышленниками. Те, кто будут добры, те, кто будут пытаться думать о ком-то еще кроме себя, проиграют. Они заработают меньше денег, их купят на корню, а скорее сначала разорят и потом купят за копейки… — почему-то вспомнилась судьба Обухова. — Это будет общество древних людей, где хорошие проиграют, а негодяи будут кроить мир по своим правилам.

— Вы не сгущаете краски?

— Вспомните Англию, Францию, что там было после революций. Какую цену платят обычные люди за новые станки и корабли. Вы же служили там и наверняка заглядывали не только во дворцы, но и в сточные канавы.

— И это навсегда?

— Нет, это просто этап. Рано или поздно вся мелочь будет съедена, останутся только крупные рыбы и… Сначала они подерутся, потому что считают именно себя самыми лучшими и сильными, а потом… Придется договариваться. Право сильного начнут прятать за красивыми одеждами и в конце концов нас будет ждать новая эпоха Просвещения экономики, Романтизма и… Возможно, все наладится, если наш мир к тому времени еще будет жив.

— И вы, значит, хотите сломать привычный ход времени, — Горчаков задумчиво смотрел на меня. — Стать самой крупной рыбой и заставить всех силой сразу принять ваши правила. Да уж…

— Что вас смутило?

— Вы не любите либералов за то, что те, по вашему мнению, слишком спешат со своими реформами и желаниями изменить мир. И что делаете сами? Спешите не на годы, не на десятки, а на столетия, я ведь прав? И если, по-вашему, простые изменения могут привести к страшным последствиям, то что тогда способны устроить вы сами?

— Много чего, — буркнул я. Слова Горчакова мне совсем не понравились.

— Но вы не отступитесь?

— Буду бороться до самого конца, — честно ответил я, а потом с улыбкой добавил. — Как вы говорили когда-то при нашей первой встрече… Искренне и бескорыстно.

— Я подумаю над вашими словами, — Горчаков ответил неожиданно серьезно, а потом до самого дворца мы не обменялись ни словом. Сопящий рядом Зубатов тоже молчал, и мне даже на мгновение стало интересно, а о чем он сейчас думает.

Впереди показался Зимний. Я был уверен, что Александр II примет меня сразу же после прилета — ну, не зря же меня все это время так подгоняли. Но ничего подобного! В первый вечер меня завели в отдельные покои, поставили перед ними стражу и просто сказали ждать.

Час я терпел, час бесился от ничегонеделания, а потом попросил принести мне бумаги.

— Что он делает? — великий князь Константин убедил брата не спешить с приемом мятежного полковника. Это было правильно. Несколько дней ничего не меняли, а ажиотаж, поднявшийся, когда захватчика проливов провели по Дворцовой площади, уже начал затихать. Таков двор, он кипит, переваривая любые события и любых людей. И горе тем, кто недооценивает мощь этой трясины.

— Попросил бумагу и чернила, — поклонился Николай Ростовцев.

Ротмистр, получивший звание после окончания академии Генерального штаба, успел несколько месяцев послужить в Севастополе, потом вернулся в столицу с предложением организовать военную разведку. Но сражения в Крыму уже начали сходить на нет, и Константин решил взять перспективного юношу под свою руку. Тем более что его отец, Яков Иванович, уже получил звание генерал-лейтенанта и при этом был весьма разумным человеком, на хорошем счету у царя.

— Подожди, что? — Константин отвлекся от своих мыслей. — Что он там пишет? Жалобы?

— Мы тоже хотели узнать и, пока он спал, зашли к нему и скопировали два верхних листа, — Николай протянул великому князю добычу, а потом немного смущенно отвел взгляд.