Антон Емельянов – "Фантастика 2024-146". Компиляция. Книги 1-24 (страница 116)

Я сначала удивился, а потом узнал его историю, и все встало на свои места. Как оказалось, изначально этот корвет строился для России под названием «Витязь», вступил в строй в августе этого года и был тут же реквизирован для нужд английского флота. Более того, даже успел повоевать против нас на Балтике. Немного… Не добившись успеха, адмирал Непир отвел свои корабли назад, и часть из них перенаправили в Черное море для перекрытия потерь после оказавшейся такой неудачной бомбардировки Севастополя. Как давно это было, а корабль лишь недавно добрался. Впрочем, за это время потребность англичан в новых кораблях на этом направлении только выросла.

— Ваше благородие! — из трюма «Таифа», который мы сейчас осматривали, высунулся матрос и замахал рукой. Ну да, остальные сейчас на более крупных кораблях, а тут я самый старший офицер.

— Что такое?

— Там наш лежит. Раненый… — выдохнул матрос, а потом его скрутило от рвотных позывов.

С нехорошими предчувствиями я спустился в трюм и тут же почувствовал гнилостный запах сырости и болезни. Каюта? По пути попались три штуки, но в каждой было пусто. Почему-то думал, что раненый будет именно там. Я продолжил идти вперед и добрался до общего кубрика. Голый пол, где-то прямо-таки плещется вода — то ли корпус протекает, то ли кто-то справил нужду, опасаясь высунуться наружу раньше времени.

Среди нечистот в углу лежал человек в русском офицерском мундире. Оставшиеся вместе с ним матросы уже почти развязали узлы, но вряд ли это могло что-то исправить. Ноги пленника походили на кровавое месиво, а тело… Я заметил бинты, и мелькнула мысль, что кому-то хватило совести его хотя бы перевязать, но тут повязка пошевелилась.

Вздрогнув, я принялся ее разматывать — запах гноя стал резче и к нему добавился еле заметный аромат меда.

— Скафиум, — выдохнул подошедший к нам незнакомый лейтенант. — То ли греческая, то ли персидская казнь, которая очень полюбилась туркам. Османы, конечно, не издавали указов, что отказываются от пыток, как все цивилизованные страны, но…

— В чем смысл пытки? — я смочил слипшиеся бинты и теперь приходилось ждать, чтобы продолжить их снимать.

— Раны мажут медом, на который сползаются тысячи кровососущих насекомых. Обычно жертву после такого отпускают в болото, где его съедают заживо. Но местный командир умудрился провернуть все даже на корабле.

Я как раз закончил снимать бинт. По гноящейся ране действительно ползали какие-то жуки и червяки — думал, стошнит, но тело свело словно судорогой. В это мгновение мне разом стало плевать на то, что и как выглядит…

— Григорий Дмитриевич, — боль от содранного бинта помогла пленнику прийти в себя, и я только сейчас узнал к нем князя Вяземского. Впрочем, не удивительно: от франта-поручика сейчас остались только глаза и остатки мундира Подольского егерского.

— Кирилл… — я вспомнил его имя. — Держитесь.

— Передайте Григорию Дмитриевичу, — снова захрипел Вяземский, и стало понятно, что никого он не видит, просто бредит. — Эскадра «Ласточек», английских. Мы увидели, как они готовятся бомбить Керчь. Надо остановить. Любой ценой.

— Мы их остановили, — я сжал руку поручика, а потом принялся сыпать приказами. — Очистите раны, промойте кипяченой водой и обработайте кожу вокруг зеленкой. Через полчаса этот человек должен быть готов к подъему на «Севастополь». Проследить!

Пришедший со мной лейтенант вытянулся и рявкнул «есть», я же, немного пошатываясь, направился наверх. Там как раз строили пленных турок. Враги, которые сдались, и в то же время враги, которые позволили себе вот так относиться к нашим пленным. Кто из них отдал приказ, кто его выполнил… Даже думать не хочу! Какими наивными теперь кажутся мои недавние мысли о том, что можно помочь сразу всем.

— Слушайте мой приказ, — матросы и приданное им усиление из казаков начали оборачиваться в мою сторону. — Всех пленных — убить. А на будущее запомните: не было на пароходе «Таиф» пленных, все погибли во время штурма, стараясь избежать ответственности за пытки русских солдат.

Матросы сначала напряглись, но, когда услышали, почему именно я отдаю этот приказ, решительно потянулись к оружию. Казаки так и вовсе долго думать не стали, шашки мгновенно выскользнули из ножен, но…

— Отставить! — прогремел голос контр-адмирала Новосильского. Удивительно невовремя Федор Михайлович решил вернуться. Или — тут я заметил рядом с ним знакомого лейтенанта — это вовсе не случайность, и кто-то решил за мной присмотреть.

— Господин контр-адмирал!.. — начал было я.

— Отставить казнь пленных! — повторил Новосильский, а потом подошел и, обхватив меня за плечи, плавно отвел в сторону. — Григорий Дмитриевич… — он смотрел на меня неожиданно понимающим взглядом. Словно и сам прошел через такое. Или на самом деле прошел? Сколько Новосильский уже сражается с турками на Черном море? Лет двадцать? И что он успел повидать за это время?

— Они пытали человека! Нашего офицера! Князя! — я пытался объяснить. — Насекомых посадили в рану и завязали, чтобы он обезумел от боли. Не убили, а хотели саму бессмертную душу с ума свести!

И опять откуда-то вылез библейский аргумент, которого я не ожидал.

— Тут я не специалист, насчет веры тебе лучше спросить в соборе Петра и Павла, но мое мнение… — Новосильский еле слышно вздохнул. — Пытки убивают разум, тут ты правильно сказал. Но душа, которая через них прошла, становится только сильнее.

— Но это же наш человек!

— И ты собрался за него бороться, — кивнул Новосильский. — Я ведь правильно понимаю, что ты хотел отвезти его в Севастополь?

— Хотел. Но это был просто порыв. Ошибка! Дорога туда-обратно займет почти день. Не стоит спасение одной жизни риска всей экспедиции.

— В Азовском море мы справимся и сами, — Новосильский улыбнулся. — Если Керчь устояла, врагу за нами не пройти. А так ты и Меншикова заранее предупредишь об этом случае. Чтобы тот побыстрее послал сюда новые орудия и командира похрабрее, умеющего сражаться с врагами: что на суше, что в море, что в небе. Это тоже важно.

Красные круги перед глазами начали пропадать, гнев отступил, и я кивнул Новосильскому, показывая, что меня больше не нужно сдерживать.

— Мы догоним вас через сутки. Спасем Вяземского, привезем нового командира в Керчь и встретим вас уже в Ростове, — тут я не выдержал. — И часто люди вот так срываются? Как я?

— Всякое бывает, — задумался Федор Михайлович. — Война — она пытается сломать людей. Кто-то закроется от нее, а потом вернется домой, и даже семья не может до него достучаться. Или вот еще случай. Один из новоприбывших, молодой граф-артиллерист, поначалу грезил славой и настаивал, чтобы его поставили на батарею в самом опасном месте. А потом увидел, как реальность отличается от его грез. Кровь от размозженных ядрами тел, удушающий дым, хромающие, словно куклы, непохожие на привычных людей, калеки после ампутаций. Словно это не жизнь, а пародия, жестокая карикатура на реальность.

— Это была первая война для того офицера?

— Нет, до этого он служил на Кавказе. Даже получил Георгия за сражение на реке Мичике, когда ядро ударило в колесо его пушки, но посчитал правильным отказаться от креста и уступить его сослуживцу-солдату. Для нижних чинов ведь знак отличия — это не только признание, но и послабления по службе.

— Кажется, я начинаю понимать. Идеалист…

— Именно. И небольшие стычки на Кавказе не смогли это в нем переломить. Тяготы службы молодому здоровому организму перетерпеть не так и сложно. А вот настоящая большая война, как сейчас — это совсем другое.

— И что этот офицер, сломался?

— Скорее закалился, — улыбнулся Новосильский. — Лев Николаевич сам начал перековывать свои мысли и убеждения из обычной руды в крепчайшую сталь. Не знаю, получится у него в итоге или нет, но вы бы видели, какие рассказы он пишет. Читаешь — и словно вживую все видишь. Хотя мне и кажется, что у него появились претензии к нашей вере… Но, надеюсь, ему еще попадется святой отец, который выслушает, подскажет, поможет понять…

Контр-адмирал замолчал, а я неожиданно осознал, что только что услышал о самом Льве Толстом. Он ведь действительно был в Севастополе: должен был приехать в ноябре, послужить на четвертом бастионе, даже покомандовать батареей на Черной речке… Интересно, как его судьба сложится на этот раз. Родится ли тот самый писатель, если Крымская война окажется на такой ужасной и кровавой? И если нет, то пусть так и будет.

— Спасибо, что рассказали, — кивнул я Новосильскому. — Я запомнил ваши слова…

Тут я заметил, что Вяземского уложили на жесткие носилки, а значит, пришло время отправляться. Замахав руками, я передал наверх, чтобы нам сбросили веревки. Уцепился за одну сам, и меня споро подняли наверх. Внизу тем временем закончили крепить Вяземского, и уже с моей помощью он тоже оказался на «Севастополе».

— Что с ним? — при взгляде на поручика голос Лесовского дрогнул.

— Враг решил оставить нам напоминание, что это война, — я сжал зубы.

До Севастополя мы долетели всего за пять часов. Могли бы потратить больше времени, но роза ветров перед городом была хорошо изучена. Поэтому километров за пятьдесят мы повернули вглубь Крыма и зашли на посадку со стороны Бахчисарая. Дольше по расстоянию, но быстрее за счет попутного ветра. Еще и враги пусть подумают, а откуда это мы прилетели… Когда еще до них дойдут новости с ушедшего «Перваз-Бахри».