Антон Чиж – Тайны льда (страница 9)

– Прости, не могу! – Борис Георгиевич развёл руками. – Скажу лишь, что мне по секрету сообщил человек, который рекомендовал меня на каток.

– Почему он не указал тебе члена братства?

– Он сам не знает, ищет туда дорогу. Это всё большой секрет. Даже название братства – большая тайна.

– Что такого в этом братстве? – спросил Ванзаров и поправил ошибку: – Спрашиваю, чтобы свериться с нашими данными.

– У них безграничные возможности. – Борис Георгиевич опять понизил голос, от волнения наверное. – Могут всё. Оказывают любую услугу. Протекцию и так далее. Понимаешь, как это важно для меня.

Ванзаров помнил, что брат спит и видит себя на вершине карьеры министром иностранных дел. Ну или хотя бы товарищем [16] министра.

– За такие услуги обычно требуют плату, – сказал он.

– Не больше, чем они дают своим членам. Ты поможешь?

– Когда арестую и допрошу кого-нибудь из членов братства, дам знать, – сказал Ванзаров и, перечеркнув приличия вместе с родственными отношениями, вышел из ресторана. Не простившись.

Борис Георгиевич был глубоко изумлён таким поведением младшего. Что поделаешь: родственников не выбирают. Иного брата у него не было.

10

Иных дел, кроме как встречать гостей, занимать гостей, слушать болтовню гостей, кормить гостей, провожать гостей в сезон смотрин, у хозяйки дома нет. Конечно, в доме, где дочка стала невестой на выданье. А если у невесты приданое, да не абы какое, а одно из лучших в Москве, если принадлежит она к уважаемой фамилии, если хороша собой, то тут, матушка, только держись. Женихи с родителями, свахи с женихами, свахи без женихов, женихи без свах толпами валят. Отказать никому нельзя. В Москве если кто не дальний родственник, то знакомый родственника, или просто знакомый, или сослуживец мужа. У всех, как нарочно, повырастали сыновья-женихи. Откажешь принять – нанесёшь обиду. А порой так хочется.

Сезон сватовства в самом разгаре, пытка продлится до конца февраля и мясопустной недели. Елизавета Петровна так устала, что готова была заколотить дверь. Мало того, виновница её мучений принимала визиты женихов первые дня три, а потом заявила: с неё хватит, они дураки, им нужна не её любовь, а приданое. Прямотой дочери Елизавета Петровна возмутилась, но в душе была согласна: и дураки, и денег желают.

К гостям Наденька больше не выходила. Мать оправдывалась тем, что у дочери недомогание, головная боль, простуда, инфлюэнца и расстройство нервов. Женихов это не смущало, больше невесты их интересовали пункты приданого. Елизавета Петровна мстительно оставляла вопрос без ответа.

Сегодня она расправилась уже с двумя визитёрами. Надеялась немного передохнуть. Однако вошла горничная Лизка, сообщив, что пожаловал новый гость.

– Кто ещё? – спросила Елизавета Петровна, борясь с желанием угостить визитёра дубиной.

– Назвался господином Куртицем, – отвечала Лизка не слишком твёрдо.

– Опять? Ему было отказано. Снова пожаловал?

– Вроде тот, да не тот. – Лизка пребывала в неуверенности. Ещё расплачется, такая тонкая натура.

– Ладно, проси. – Елизавета Петровна в отчаянии махнула рукой.

Вошёл молодой человек крепкого сложения, не слишком высокий и не мелкий, в простом пиджаке и русской рубашке-косоворотке чёрного сукна. Поклонился довольно воспитанно. Елизавета Петровна поняла смущение горничной: гость был похож на брата, даже слишком.

– Иван Фёдорович, кажется? – Она нарочно изобразила ошибку. Что для дамы в её возрасте позволительно. Женихи похожи, как дворняжки.

– Алексей Фёдорович, – ответил он. – Иван мой брат.

Гость мял в руках фуражку-московку, с которой не расстался в прихожей.

С этим господином Елизавета Петровна решила не церемониться.

– Что вам угодно? – спросила она.

Молодой человек насупился, стал разглядывать персидский ковёр, украшавший малую гостиную. Ну так и есть: сейчас признается в большой любви. Не забудет спросить про приданое. Без приданого любви не вспыхнуть. Во всяком случае, у его брата Ивана Фёдоровича это так. Ох уж эти современные деловые юноши.

– Я вас слушаю. – Елизавета Петровна поторопила неизбежное.

Юный Куртиц тяжко вздохнул.

– Сказано, конечно: кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь, – проговорил он глухо.

Елизавета Петровна отметила оригинальное начало предложения руки и сердца.

– Первое соборное послание святого апостола Иоанна я помню, – ответила она. – Что же ещё?

– Помните, что и другое сказано: блудников и прелюбодеев судит Бог! [17]

Цитата апостола Павла была так не к месту, что Елизавета Петровна растерялась. Лишь на мгновение.

– Знание Священного Писания делает вам честь. Какое у вас дело?

Алексей Фёдорович глянул, будто бросал вызов. В нём явно шла борьба, он что-то хотел сказать. Такого жениха Елизавета Петровна ещё не видывала. Неужели так робок, что не может произнести простые слова? По виду не скажешь, крепкая порода.

– Я желаю сказать… Вам сказать… – Он никак не мог решиться. Как вдруг выпалил: – Бог наш есть огнь поядающий! [18]

Он потряс рукой, сжимая фуражку, и выбежал вон, будто его гнали палками.

Хлопнул дверью. Елизавета Петровна нарочно поморгала: уж не привиделось ли? С ума, что ли, сошёл? Брат его был куда занятнее. Хотя в мужья Наденьке не подходят оба. Надо же было повстречаться на катке. Теперь вот с предложениями смеют являться. Несмотря на окончательный отказ. Ох уж столичная наглость.

После такого спектакля Елизавета Петровна решила больше никого не принимать. С неё хватит. Она взяла колокольчик, чтобы вызвать горничную, но Лизка явилась сама, неся на серебряном подносике письмо. Такая проворность не случалась у неё практически никогда.

– От кого? – спросила Елизавета Петровна.

– В прихожей лежало. Наверно, посыльный принёс…

Елизавета Петровна взяла конверт. На лицевой стороне написана её фамилия, марки и почтового штемпеля нет. Она небрежно оторвала боковую сторону, вынула сложенный листок, развернула. Послание краткое:

«Ваша тайна раскрыта. Чтобы избежать позора, выполняйте, что велено».

Далее следовали указания.

Елизавета Петровна прочла дважды и даже трижды. Убедилась, что глаза не обманули. Чего не могло быть, что не могло случиться, обрушилось на неё. Показалось, что взорвалась бомба, ударив взрывной волной и обдав жаром. Как тогда, на полковых манёврах. Она скомкала листок в кулачке, прошептала:

– Негодяй!

Подслушать некому, Лизка давно удалилась.

Чтобы остудить гнев, она подошла к окну. Елизавета Петровна смотрела на белую улицу. У дома на той стороне виднелась фигура в чёрной тужурке. Фигура стояла недвижно, наблюдая за домом. Гость ушёл недалеко.

Холод и сила воли помогли овладеть собой. Елизавета Петровна смогла мыслить разумно. Сделать вид, что ничего не случилось? Невозможно. Если он решился на такое, значит, ни перед чем не остановится. Пожаловаться в полицию? Немыслимо. Только хуже будет.

Что делать? Что ей делать? Что же?

Послышались тихие шаги. Елизавета Петровна спрятал комок за спиной.

– Маменька? – Надежда казалась встревоженной. – Что-то случилось?

Елизавета Петровна отметила: у дочери чуткое сердце.

– Всё хорошо, милая. Утомили твои женихи. – Она улыбнулась.

– А сейчас кто был?

– Пустое. Беспокоиться не о чем. У меня для тебя новость.

Надежда насторожилась:

– Что за новость?

– Не беспокойся, милая, замуж тебя не отдаю.

– И на том спасибо, маменька.

– Я подумала принять приглашение конькобежного общества. Хочу, чтобы ты блистала на их хвалёном катке.

– Чудесно, – ответила Наденька, не выказав ни радости, ни веселья и даже не захлопав в ладоши.

– Будем надеяться на чудо, – сказала Елизавета Петровна, поняла, что чуть не проговорилась, и добавила: – А ты что к конфектам не притрагиваешься? Вазочка нетронутая стоит, Лизка вон одну стянула. И дядя Миша говорит, что больше по кондитерским не путешествуешь.

– Не хочется, маменька… Значит, мы едем в Петербург.