Антон Бильжо – Капсула бессмертия (страница 30)

Темный теплый воздух выдохнул в лицо из раскрывшихся дверей аэропорта Даболим. Они прилетели на Гоа в 2.30 ночи – восьмичасовой перелет плюс два с половиной часовая разница.

– Чувствуешь запахи? Как я тебе завидую, Гермашечка, что ты тут первый раз.

Надю, как мухи сахар, облепили маленькие индусы.

– Кэн ай хэлп ю.

– Ю нид самсинг?

– Такси?

– Ноу, ноу. Вы ар лоукал.

Здесь ее белый костюм выглядел крайне уместно – одежда плантатора, которую так выгодно оттеняют темные пятна местного населения. Она катила кейс, ни на кого не глядя, набирая чей-то номер на своем позолоченном Vertu.

– Конечно, Баблу ни хрена не приехал. – Недовольно, но без злобы, цокнула. – Они тут все такие. Дети, честное слово.

Герман огляделся. В воздухе действительно густо пахло чем-то маслянистым и незнакомым. Кожа стала влажной, но дышать было легко. Повсюду расхаживали деловые темнокожие граждане, похожие на обуглившихся жителей Геленджика.

В Геленджик они почему-то ездили с Катрин в свое первое путешествие. Ей показалось, что это будет как в песне про замечательного мужика, которую она бесконечно напевала. Герман вспомнил вид на горы из их номера, прозрачный тюль и старое желтое хлопчатобумажное покрывало с коричневым узором из дубовых листьев. Катрин, вдруг превратившись из деревенской простушки в столичную штучку, издевалась над всем вокруг: совковый санаторий, облупившиеся памятники, шашлычники, с котороми она фотографировалась. Герман изнывал, придавленный тоской, жаловался на жару и забитый пляж, жалел, что они не на Гоа, которое как раз становилось культовым местом. То были редкие моменты безмятежного счастья.

– Хэллоу, Баблу, – громко и с наслаждением комкая английский, выговорила Надя. – Вэар ар ю? Ви ар ин аэропорт. О’кей. – Она иронично закатила глаза. – Ноу проблем. – Нажала отбой и выразительно посмотрела на Германа. – Что и требовалось доказать. Вместо Баблу будет его брат. У Баблу машина сломалась.

Пока они ждали, Надя рассказывала о простых индусских повадках: они хорошие друзья, живут в единении с природой, но ссориться с ними нельзя – иначе нападут все вместе и побьют палками.

Кажется, она и сама мгновенно опростилась. Села белой юбкой на грязный поручень. Гладила рыжую блохастую собаку, сонно подошедшую к ним.

– Смотри, какие у нее глаза красивые. Ты кто? Тебя как зовут?

Пес уже чуть ли не лизал смоченное артезианской водой дорогое лицо.

– Не боишься чем-нибудь заразиться? – осторожно спросил Герман, прочитавший в журнале «Домодедово» из кармана впередистоящего сиденья заметку о том, что гоанские микробы вызывают диарею.

– Ты что? – Надя смерила его серьезным взглядом. – Тут вообще нельзя ничего бояться. Если будешь бояться, сразу заболеешь. Мысли материальны. Желать никому зла нельзя. Очень быстро колесо сансары вертится.

Герман кивнул. Это он уже где-то слышал.

Попытавшись расслабиться, присел на липкий поручень рядом с ней, немного почесал кедом собачонку, разглегшуюся на теплом асфальте.

Вскоре подъехал брат Баблу, Бабар, степенный лысый, маленький и почти совершенно черный индус с пузом и тонкими ручками-ножками, на которые пластилина не хватило. Даже Надя была на голову выше.

Бабар с большим чувством достоинства раскланялся, потом коротко сообщил:

– Баблу из ил.

После чего вцепился в кейс одной рукой, в сумку NBA другой и, не пискнув, закинул их в багажник. Надя села впереди. Герман влез на раскаленное заднее сиденье. Машина была годов 80-х, без кондиционера.

На дороге кричали, сигналили, везде мелькали огни ехавшего сразу во всех направлениях транспорта. Хорошо выспавшаяся Надя без конца трещала с почти не улыбавшимся, сурово бормочащим что-то в ответ Бабаром.

«Вот я и в Индии», – подумал Герман, глядя на уплывавшего назад моторикшу.

– Ну, что? Нормально?

Герман огляделся. Это был бамбуковый гестхаус с большой двуспальней кроватью по центру. Дверь с постером Ганеши вела в душ и туалет. У окна стоял стол и стул. На полу – циновка. На стене кондиционер.

– А змеи не проберутся? – уточнил Пророк.

Надя улыбнулась.

– Если ты не будешь о них все время думать – не проберутся.

Герман сел на жесткую кровать. Немного попрыгал. Она выбрала номер с двуспальной. Это что-нибудь да значит.

– Тогда нормально.

Если все время думать о ее лобке, значит, все получится! Так действует метод превизуализации, обратный методу не-думания о змее.

– Итс гуд. – Надя обратилась к пожилой женщине, завернутой в сари, у двери. – Вы тэйк ит.

Женщина вдруг искренне закивала, заулыбалась и исчезла, показав два стертых, как у бегемота, клыка.

– Хорошая, – оценила хозяйку Надя. – Что скажешь?

Она прошлась, подошла к кровати и обессиленно села рядом с Германом.

– Отлично, – выдал Герман. – Только то что надо. Ничего лишнего.

– Я тебе говорю, тут это во всем. Изи гоинг.

– Да, стиль минимализм. Тебе самой-то нравится? – Он провел рукой по ее спине, от лопаток до талии.

– Главное, что океан близко. И лав тэмпл за углом. Ты туда должен ходить – каждый вечер в семь йога для начинающих и другие практики. Запомнишь или тебе записать?

Третьяковский улыбнулся.

– Запомню, – и помолчав, добавил: – Может, полежим немного?

Надя вскочила как ужаленная.

– Герман. Блин, ну, ты всегда все портишь.

– Да что такого?

– Ничего.

Бывшая любовница, казалось, действительно обиделась. Снова походила по номеру, посмотрела в окно.

– У тебя тут вид такой, а ты?

– Что я-то. Садись.

– Не хочу, – разочарованно махнула рукой. – Ладно. Пойдем завтракать.

Третьяковский не мог есть, ему хотелось спать, слегка пучило, в глаза как будто песка насыпали.

– Вставай, вставай. – Надя схватила свой кейс. – Я тебе покажу лучшее место. Дабл Датч называется.

– Чемодан-то оставь, – предложил Пророк.

– Нет, – отрезала Надя. – Вставай, ленивец.

Солнце только взошло, в охристых лучах рассвета их встретила утопавшая в тумане широкая полоса пляжа, высокие, как борщевик, пальмы, перевернутые длинные лодки. Классические гоанские палевые коровы в соответствии с фотографиями из журнала «Домодедово» плелись вдоль воды. Волны накатывали размашисто.

– Ну как тебе? – спросила Надя.

– Немного на Прибалтику похоже, – сказал Герман. – В пляже… что-то есть. Мы там с родителями в детстве отдыхали. Хорошее место…

Он сначала волочил белый кейс по мягкому песку, потом вступил на ржавую землю, осторожно глядя под кроссовки. Тут и там шастали куры, бык лежал возле помойки, в кустики прошмыгнула шустрая стая мелких свиней. Белая кошка сидела и молча смотрела на вновь прибывших: тестообразного веснушчатого мужчину и его просветленную Надежду. Они протащились по улице между рядами плотно натыканных циновочных выгородок, где продавцы уже развешивали на связанных бамбуковых палках полотенца и льняные рубашки, чуридар-камизы, сары, саронги, пижамы, чурбаны и прочие тряпки, названия которых Герман не знал.

– Тут очень простая и красивая одежда, – комментировала Надя. – Стоит копейки. Качество так себе, но ходить по Арамболю самое то.

С каждой минутой атмосфера накалялась. Кое-где под навесами из пальмовых листьев уже сидели и толковали о чем-то голые, такого же, как и все здесь, бежеватого цвета европейцы с дрэдами, втянутыми животами, наколками и фенечками. «Они притворялись философами, – подумал покрывшийся липкой пленкой, с трудом передвигающий ноги Герман, – вдали от цивилизации, размышляющими о тщете всего сущего, ценящими простые удовольствия, смиряющими гордыню и умеющими обходиться малым…»

– И возьми мопед, – продолжала целеустремленная Надя. – Тебе обязательно нужно съездить в Хампи и на Сладкое озеро.

Наконец Надя остановилась у деревянной стрелки, на которой было намалевано Double Dutch. Стрелка указывала на тропинку меж двух плетней.

– Вот. Запомни. Самое богемное место тут.