В песчаных степях аравийской земли
Кусты толстяника росли,
Молились в той тени повстанцы,
Готовясь к бою с силой тьмы.
Без кулеров иссохли губы,
И Кошкина в лохмотьях потянулась было,
Чтоб сочный денежного дерева листок
Испить.
Глава отряда, Герман,
Остановил ее, сказав,
Что древо то мышьяк питает смертоносный,
Мол, рано нам еще о смерти думать,
Крепись,
Последний бой грядет, бой за свободу.
В дрожащем знойном воздухе мелькали
Слепящие в златых одеждах Роджер,
Закованная в латы Шишунова
И Патрик на свирепом кабане,
В руках ощеренной дубиной помавая,
Звал на расправу бедных беглецов.
За ними строй эккаунтов/клиентов
И призраки прошедших фокус-групп,
Мирьадами, сомкнувшись, ждал приказа.
Спокойно Герман речь держал перед отрядом:
«Лелик, Болик, Кошкина малышка
И пьющий пиво вечерами Глеб Фуко,
Вы правый фланг храните пуще жизни.
Художник Барбаков, что в раскадровки
Ушел вместо холстов батальных,
И ты, подавленный и бледный Порываев,
От брифов с раскаленной головой,
Вы отвечаете за то, что слева.
В арьергарде на провианте Трушкина,
Которой все еще доверья нет.
Со мною знаменосец Дима
И перебежчица Жульетта,
А также благородный Куприянов,
Который как-то чуть не выбросил экран,
Услышав, что его предать пытались,
Пересадив в то место, где халтура
Была бы всем видна.
Мы плотным кулаком
Ударим в их непрошибаемые стены!
Пускай
С Отцом Великим на устах в Валгаллу
Несутся наши души,
Никогда
Им волю не отнять и не уволить,
Ни хитростью и ни обманом,
Ни референсов стрелами,
Ни бесконечных комментарьев трескотней!
Вперед же за звездой восьмиконечной!
И вот мы с криками «Lo Deus volt!», как лава,
Несемся на щиты.
И вижу пред собой я,
Как Роджер сквозь забрало свой зрачок
Прикрыл, предвидя ужас предстоящей сечи…
– Антон? – Зоя Ильинична удивленно смотрела через приоткрытую дверь. Ее глаза с остреньким взглядом, все еще обведенные тутовым соком, стали похожи на пуговки мелкого грызуна, выглядывающего из-под лопушины. – Почему ты не в Питере?
– Нет. Тетя Зой… Я Герман.
– Герман?
– Да, ваш племянник. Может, все-таки откроете?
Она скрипнула дверью и отошла назад. В неподвижном воздухе прихожей царил ментол сердечных капель, оттененный гнилью, волглой одеждой и всем известным запахом старушки.
На ней была ночная рубашка, hand made свитер и пиджак с логотипом ГМИИ имени Пушкина, накинутый поверх всего, как бурка на джигита. Ноги украшала пара тапок с посеревшими кошачьими мордочками, старый подарок Третьяковского-старшего. От былой экстравагантности остался красный бант в горошек, висевший сбоку головы.
– Герман… – повторила Зоя Ильинична, жуя губами, словно пробуя слово на вкус. – Ну, проходи. – Она указала в сторону кухни. – А у меня Андрей бывает. Ты знаешь Андрея?
– Антон, наверно.
