Антон Бильжо – Где сходятся ветки (страница 12)

«Просто общее поле мужчины и женщины формируется обеими сторонами, – поражаясь предельной ясности приходивших на ум формулировок, произнес я. – Тут надо пробовать разобраться совместно. А если ты уходишь в сторону, проблема никуда не девается». К этому моменту оба моих собеседника с одинаковым выражением лиц глядели на меня. «У нас всех бывают сложности с женами, – продолжал я, видя интерес. – У меня тоже иногда возникают непростые ситуации, но я знаю, что выйти из них можно только с помощью взаимного доверия. Если есть общее стремление стать осознанной равноправной парой, тогда все преодолимо… Когда один член семьи страдает, другой должен ему помочь». «С этим не могу не согласиться», – сказал Рыбаков, разглаживая скатерть. «Откуда он такой умный взялся? – спросил у него Ляжкин, а затем, наклонив лоб, обратился ко мне: – Ты думаешь, я баб не знаю? Они, если захотят, тебя выебут и высушат». – «Женщины бывают непредсказуемыми, но у них всегда есть мотивация». Старший механик вскочил и заходил по каюте. «Чего он меня лечит, ты скажи?» – «Серафимыч, во-первых, не пыли, – сказал Рыбаков, а затем обратился ко мне: – Во-вторых, чужая душа потемки». – «Да, но есть общепринятые правила, – продолжал я, ощущая не только приятное тепло, связывавшее нас, но и ответственность за мысль, которая могла быть полезной каждому из присутствующих и которую необходимо было довести до конца. – Идеальная модель достижима, но для этого обеим сторонам надо добиться необходимого личностного уровня…» – «Она на хер этому алкашу не нужна была!» – крикнул Павел Серафимович и запустил огурцом по плазме.

«Ладно, нам пора, – встал Рыбаков, застегивая китель и надевая свой актерский плащ. – Честь имею». Мы осторожно спустились по трапу, поддерживая друг друга. В порту стало совсем тихо, только сильнее пахло водой.

«Ну, ты баржевик, – сказал Жан Габен, – пока мы мочились среди черных громадин сложенных ящиков, – Серафимыч же с этой бабой спиртовской уже пару лет как снюхался. А ты… нет, чтоб смолчать».

Я пожал плечами, польщенный. Значит, моя профессиональная интуиция работала и в людях я разбирался!

После выхода из Контейнерного терминала Рыбаков произнес: «Надеюсь, это было полезно со всех точек зрения… Кстати, если захочешь сходить на «Фантоме», без жены… ну, мало ли… освоить ремесло отца… могу с этим помочь. Только с Серафимычем придется помириться». «Я бы сплавал», – кивнул я, пошатываясь на ветру и почему-то сплевывая. На моей ладони шариковой ручкой были написаны скопированные из душевой буквы – ἀρχή. А Рыбаков пошел к дороге: у обочины его ждал автомобиль с женщиной за рулем.

Всю следующую неделю я звонил в университет, пока не узнал, что вопрос с Павлом Серафимовичем улажен. Механик готов взять меня «на перевоспитание» с одним условием: что я никогда больше не буду «лезть в бутылку и трепаться». Я дал согласие.

Меньше чем через месяц «Фантом» уходил в Калининград, откуда через сутки отплывал до Архангельска, а затем возвращался в Питер. Дома я должен был быть через восемь дней. В мои обязанности входило: докладывать о неисправностях и неполадках, не производить самостоятельных включений технических средств, поддерживать порядок в электротехнических помещениях – вот, собственно, и все.

До последнего я откладывал разговор с Ириной. То мне казалось, что она примет мое решение со свойственной ей рассудительностью. То я боялся, что оно будет воспринято как предательство. Наконец мы отправились в «Дискурс».

«Ходил в порт, говорил с друзьям отца, – начал я, когда успокоил дыхание и расслабил руки на подлокотниках кресла у столика за шторой. – Они очень ценили его как старшего механика. Мне провели экскурсию по кораблю». – «И как? Интересно?» – «Да… согласились взять в плавание…» Ирина внимательно рассматривала свои кольца. Улыбнулась несколько натянуто. Взяла в руку бокал и сказала: «Сердечно рада. Хочу, чтобы у тебя все получилось». Мы чокнулись. «Когда отплываешь?» – «Уже на этой неделе». – «Прекрасно». Жена взяла в руки меню и погрузилась в чтение. «Думаю, ты абсолютно прав, – произнесла она через секунду, не поднимая глаз. – Тяжелый труд поможет тебе обрести себя». Немного подумав, я добавил: «Отец был совсем не таким, как мы думали. Он искал архэ, первооснову. Поэтому и ушел от матери…» Ирина все еще исследовала меню. На ее губах мелькнула саркастическая улыбка: «Ну, конечно…»

Я хорошо представлял, какие титанические усилия делает супруга, чтобы выглядеть равнодушной. Поэтому, установив тактильный контакт, добавил недавно открывшимся у меня бархатным баритоном: «Все ведь нормально, дорогая? Я вернусь через каких-нибудь восемь дней».

Момент отплытия был одним из самых волнительных в моей жизни, в той ее части, которую я помню. Я стоял на палубе и махал рукой. Маленькая неподвижная фигурка одиноко темнела на пристани. Было холодно, и кисти Ирина прятала в рукава, зато ее капюшон посылал мне воздушные поцелуи. Несмотря на просьбу не провожать, она пришла.

Внутри ровным зеркалом лежала торжествующая осознанность. Я находился здесь и сейчас. Печаль расставания была уравновешена гордостью, оттого что я принял самостоятельное решение. Ежась в купленной нами накануне «аляске» и предвкушая возвращение назад, я представлял, как опущусь в «спасательное кресло» совсем иным человеком. И поплыву через «море хаоса», рассказывая о дальних странствиях, где проявил себя мужчиной.

Однако не успел санкт-петербургский берег исчезнуть из вида, как мне пришла длинная эсэмэска.

«Милый Раф, прости за то, что я попрощалась с тобой не так, как должна была. Новость о твоем решении оказалась для меня слишком неожиданной. Но, возможно, все к лучшему. Мне не удалось поговорить с тобой тэт-а-тэт, хотя я готовилась. Теперь придется написать сразу обо всем. В общем, глубокий вдох, как говорится… Недавно я думала, что, давая тебе свободу, могу рассчитывать на такое же отношения с твоей стороны. То есть что ты допускаешь возможность наличия у меня дополнительных партнеров. Поразительным стало твое чрезмерное волнение, когда ты признался, что встречался с «художницей». Я начала глубже анализировать собственное положение. И пришла к выводу, что, скрывая правду, попросту лгала тебе. Ты помнишь самоуверенного самца, крикливого Дементьева? Я всегда говорила, что он меня раздражает. В этом была часть правды… Однако за раздражением скрывалось сексуальное желание, которое сложно сублимировать. Несколько дней назад он предложил мне заняться любовью. Тогда я оказалась. Во время твоего отсутствия, уверена, последует новое предложение. И отказаться мне будет уже тяжело. Даже если Дементьев не позвонит и ничего не случится, хочу, чтобы ты об этом знал. Ты сам задал высокую планку искренности, и мне приходится соответствовать. Прости за мои слова после встречи с Рыбаковым – о том, что тебе никогда не стать психологом. Это неправда. Мое состояние в тот день было вызвано ощущением, что я поступаю ужасно, с одной стороны, ожидая звонка другого мужчины, с другой – не давая развиваться тебе. Кроме того, меня бесило, что я до сих пор не могу поговорить с тобой откровенно. Надеюсь, нам еще удастся детально обсудить все, когда ты вернешься. Попробую договориться на факультете психологии, чтобы они взяли тебя вольнослушателем. Общение с тобой было и остается для меня драгоценным. Твоя Ирина».

5. Михаил

Первое, что увидел, когда в себя пришел, была Настена. Сидит, голову наклонила. А позади свет шарашит, аж глазам больно. Попривык, присмотрелся – нет, Мария. Тут меня и осенило: снова из тьмы выползаю и снова передо мной женщина. Не для того ли, чтоб не так тоскливо было делать первые шажочки по этому миру.

«Привет», – произношу деревянным голосом. «Собирайся, поехали, тут тебе нельзя оставаться». Поднялся кое-как, причем выяснилось, что рука работает, дышать потихоньку тоже могу, а вот с ногой беда. Не хочет сгибаться, и все тут. Хватился денег, их и нет. «Ничего, – говорит Мария. – У меня есть». Костыль подала, под локоть прихватила, в коридор выволокла. Не знаю почему, но сразу подчинился.

В коридоре за столом сидела женщина в полицейской форме. Думал, остановит. Только из-под бровей на Марию глянула, но как бы с пониманием.

Спустились вниз. Проковыляли через двор к автостоянке. Там машинка маленькая, красненькая, на туфельку похожа. Мария ключи достала, пикнула. «Прыгай назад, целлофаном накройся». Так и поступил. Только когда КПП проехали, начал вопросы задавать.

Оказалось, с покушения прошло всего три дня, причем за это время я несколько раз прочухивался и даже разговаривал, но ничего не помню. После того как я к Маргарите Ивановне не пришел, заподозрила Мария неладное, больницы обзвонила и почти сразу меня нашла. Кто стрелял, догадывается, но об этом расскажет, когда моя нервная система окрепнет. Едем мы на тайную квартиру. Жене и ребенку, что со мной случилось, говорить ни в коем случае не следует, а то они могут подвергнуться опасности.

В квартире мне понравилось – чисто, уютно. На полу ламинат. Две комнаты: в одной широкая матрас-тахта, в другой диван. Кухонька со столиком. Большой книжный шкаф. Вначале думал, из карельской березы, оказалось, шпон. Окна, правда, на железную дорогу смотрят. Если открыть, поезда слышно. Но это ничего, даже приятно. Кажется, зовут сорваться с насиженных мест и укатить навстречу новым приключениям.