шепну через года, —
но, сколько б ни болели,
мы здесь не навсегда».
«и гречишный мёд с райскими яблоками – зачни…»
и гречишный мёд с райскими яблоками – зачни
яхонтовый, почти любимый – и слава Богу
надоест одеяло сминать ночами, ногами
а он пригубит, он приголубит
что за бесплодное вычитание человека из образа
вычитывание человека из книг и титров
будто ходит по свету пустой и оборванный силуэт
в нимбе из букв и титл
хитрая каллиграмма
отмой от мира того, обмой
в ответ обнимающего обойми
а то сама не своя и рука на чашке
не своя, и слова-тройняшки от лукавого
даришь как волосы распуская (в скобках
преумножая скорбь)
«Кем ты будешь?..»
Кем ты будешь?
Незваной гостьей
в тихой рай-
онной больнице,
спланированной фармацевтической горстью,
ножом ревнивицы?
Кем я буду?
Профессором какой-то литерадури?
Пылью в ад-
министрации? Поэтом? (Паяцем,
сменившим ходунки на ходули.)
Всё это плюс пьянство?
Ты же моя шептунья, всегда над левым плечом…
Длинная тень урочная в час отхода ко сну.
Самая лучшая! Дай мне любить другую —
прямо и горячо;
и Другого, сорвавшего тебя саму.
Дай мне смотреть на солнце – без тебя.
Слушать бубны, лютни, рожки, кимвалы – без тебя.
Разреши не различать твой запах
среди утреннего базара и летнего сада.
Ты ж моя крохотка!
Мой роковой комочек,
расцветающий в мозгу, как бахчисарайская роза.
«Гравий на заброшенной «железке…»
Гравий на заброшенной «железке»
промерзал в лесопосадке, в перелеске.
Тёмное пиво в помятой жестянке
холодело на ходу, как таитянки
кровь, окажись бы она на краю
городка-райцентра, в панельном краю,
там где я стоял – и стою.
Смальта той далёкой «девятины»
вызывает у меня картины:
как мы шли с тобою ровно десять
лет назад, целуясь и кудеся.
(Голова мигнувшей телебашни
в облако ушла…) Из-под рубашки,
помнишь – нет, не помнишь – шоколадный
запах, потный, мятный… Школа рядом,
рядом мамин ларёк и последний упрёк,
а нам не впрок! Нас растили,
чтобы нас растлили.
На заброшенной «железке» может призрак
старого товарняка ударить в спину: 
