Антон Атри – Наследная Царевна (страница 29)
– Н-но как? – царевна тряхнула головой. – Кто мог сотворить подобное?
– А вот это уже тебе предстоит выяснить, Марья, – Володыка вздохнул и поглядел на изъеденное временем лезвие меча в своей руке. – Да только знай, что вор мерзкий никак о мече том и не разведал, коль бы не помогли ему.
– Не помогли? – Марья помолчала миг, а затем задала-таки крутящийся на языке страшный вопрос: – Неужто считаешь, отец, что тебя посмел предать кто-то? Здесь, во дворце.
– Не во дворце, пожалуй.
Тяжело уронив слова, Володыка пронзил Марью взглядом.
– Никто здесь супротив меня козни не стал бы строить. В том я твердо уверен. Да вот только, Марья, не одна ведь дочь моя на сушу была отправлена, век смертный доживать. И не все той участи были рады. И такие находились, что дар как наказание принимали да обиду на сердце грели. Знать, кто-то из таких и сумел разведать про Кладенец. А затем… – Володыка нахмурился и грозно молвил: – И разболтать.
– Нет… не может быть…
В голове молодой наследной царевны не могло уложиться, что кто-то из сестер, пусть и отпущенных на землю, осмелился предать Володыку. Пойти против своего отца и самого Моря-Окияна.
Она невольно сжала зубы, и царь молвил:
– Да, в беспечной любви своей к дочерям и я тоже так думал, Марья. Да вон оно как все обернулось. Вышло нынче, что ошибался я. А Кладенец – украден. Видишь теперь, к чему ошибки володыческие приводят? Учись, покуда на троне я. И запоминай, дабы оплошностей таких не совершать.
– Да, Володыка. Я запомню, – Марья покорно склонила голову.
– Вот и славно. А теперь слушай мой приказ, царевна.
Володыка бросил клинок в груду мечей, и по пещере заметался грохот стали о сталь.
– Вороти Кладенец. Накажи предательницу! А вора – убей.
Проснулась Марья от того, что щеки ее нежным ручейком коснулось мягкое чужое дыхание, и рука ее с зажатым в ней кривым кинжалом взлетела к горлу чужака прежде, чем царевна сама распахнула очи. Раздался тихий писк, нависший над ней незнакомец замер, и Марья с удивлением увидала в ладони от своего чела лицо русалки. Товарки той, что на болоте травила витязей и ее саму навками. Только, в отличие от пойманной в ольховой роще речной девы, эта была не русой, а ржаво-рыжей, с яркими голубыми глазами, курносым носом, веснушками и узким, клиновидным личиком.
– Ты чего здесь забыла?
Голос царевны сквозил недовольством и неприкрытой угрозой. Вырванная из сна-воспоминания, она первые несколько мгновений всерьез раздумывала над тем, чтобы прикончить незваную гостью, лишь с некоторым трудом сдержавшись от такого, несомненно, недружественного по отношению к хозяину вод шага.
– Водяной прислал?
– Я… нет…
Русалка сглотнула. И в горящем средь ночи взгляде девушки Марья с удивлением обнаружила дикую помесь страха, благоговения и животной, безумной похоти.
– Я… сама пришла… Я Белава… Ты, царевна, не ведаешь, да только я весь пир с тебя взору не сводила.
– Ну и зачем?
Не спеша отнимать клинок от горла русалки, Марья прищурилась.
– Слыхала я, как ты Славку к ногтю в роще ольховой прижала… Все мы слыхали…
– И что, никак отомстить за подружицу собралась?
– Нет! Нет, что ты! Наоборот! Славка – гадина еще та. Зазнайка поганая. Шельма! Все внимание хозяйское на себя тянет. Так что мы не передать, как рады все, что ты, царевна, ей по носу щелкнула.
Белава на миг замолчала, а затем, пожирая Марью лихорадочно блестящими глазами, горячо зашептала:
– Позволь мне возлечь с тобою, царевна. Клянусь топью, ты не пожалеешь! Исполню я все, что только не удумаешь, что не прикажешь, – она безумно хихикнула. – Поверь, я мно-о-ого чего умею! Настоящая кудесница!
– Даже не сомневаюсь, – Марья медленно убрала кинжал и увидела на бледной коже русалки алый след тонкого пореза. – Да только не ко времени ты со своими уменьями. Нет у меня желания сегодня с тобою забавляться. Ищи любви в другом месте.
Марья поднялась с постели, подаваясь на Белану и заставляя ее невольно отстраниться. Пятясь и сползая с ложа, та двигалась ловко и плавно, точно ручеек, обтекающий горные камни. Стройная, тонкая.
– А мои покои покинь немедля.
На последних словах голос царевны зазвенел сталью, и испуганная русалка, пискнув «Слушаюсь», шмыгнула вон из опочивальни. А Марья, устало опустившись на ложе, покачала головой и вскоре вновь погрузилась в беспокойный, на сей раз никем не потревоженный сон.
А поутру, едва первые рассветные лучи коснулись стоялой воды топей, Водяной, как и обещал, справил по воинам царевича тризну. Для того царь вод привел своих новоиспеченных гостей к небольшой тихой заводи. Окруженная стражницами-ивами, обласканная мягким светом утреннего солнца, она дышала покоем и умиротворением.
– Хорошее место. Доброе.
Иван, с уважением поглядев на царя вод, тут же перевел взор на укрытых погребальными саванами ратников и уже не увидел, как Водяной, явно польщенный похвалой, хмыкнул. Тела павших в битве с навками воинов ночью принесли родичи тех, кого они убивали в ольховой роще.
– Да… – десятник Егор, наклонившись, поправил сбившееся покрывало на одном из мертвых. – Главное – чин по чину все будет. И не в болоте братья наши гнить станут, а в матушке-земле покой найдут.
– Проститесь с усопшими, царевич, – Водяной, уперев руки в бока, поглядел в спины людям. – А после справим по ним последнюю тризну.
Иван, чуть обернувшись, молча кивнул и сделал несколько медленных шагов к укрытым саванами ратникам.
– Покойтесь с миром.
Старый десятник, поднявшись от тела воина, тяжко вздохнул, а затем подошел к царевичу и по-отечески огладил его спину.
– В бою они ушли, с честью воинской, как воинам и подобает. Ратного дела не посрамив.
– Да.
Иван, приложив ладонь к груди, в пояс поклонился погибшим. Вслед за ним жест его повторили Ясный Сокол и десятник Егор.
– Что ж, справляй свою тризну, царь, – царевич повернулся к Водяному. – Простились мы с ними.
Водяной коротко кивнул, и на телах, точно одеяла, вдруг распустилась густая поросль пуховицы. Произошло это так быстро, что Марье на мгновение показалось, точно то сами облака опустились на землю, чтобы воздать последние почести павшим ратникам. И легкий ветерок принялся лениво играть с ее белою ватой. А затем вдруг он подул злее, налетая откуда-то со спины, и белые облака взмыли в небо. Закружили там, над головою, заплясали да понеслись прочь, по вольным просторам, унося с собой души славных воинов.
Под сенью их белоснежного кружева царевна подошла к Ивану.
– Егор прав. Они бились славно. Жаль, что такие воины ушли так рано.
– На то и воины, что их долг – сражения. Правда, оттого тех терять, с кем столь всего прошел бок о бок да не один год знал, тяжко…
Голос царевича был тих и надломлен, и Марья, сама того от себя самой не ожидая, коснулась осторожно его плеча. И вздрогнула, когда Иван вдруг накрыл ее ладонь своей. Вздрогнула не от неприязни, а от тепла, что прошлось вдруг волною по телу, согревая сердце да смущая наследную морскую царевну до мурашек. И пусть они с Иваном уже и целовались даже, кроткий жест этот показался ей вдруг куда большим и куда более важным. Марья словно провалилась куда-то в далекое прошлое, оставаясь меж тем мыслями в самом что ни на есть настоящем. Сколько к ней никто уже так не прикасался? Просто, по-человечески, меж делом, когда мостом вдруг единятся две души, пусть во многом разные, но вдруг, хотя бы на краткий миг, понявшие друг друга. Марья не помнила. И нынче ей уж казалось, что такого никогда, быть может, и не было. Мысли же ее тем временем вернулись к их с царевичем поцелую. Она почти не думала о нем с тех самых пор, как покинула дом царевны Ольги. Но теперь вдруг принялась гадать, зачем Иван тогда это сделал? Только чтобы правдоподобнее выглядел его рассказ? Хотел подразнить? А может, было в том что-то еще?
«Ох, нет. Чего это я…»
Марья, испугавшись собственных мыслей, вдруг осознала, что они с Иваном смотрят друг другу в глаза. Царевич улыбался. Бледною, едва различимою, но все же лучащейся истовой благодарностью улыбкой. И тогда Марья, вконец сбитая с толку, кротко кивнула ему и отошла прочь. Позже, конечно, объяснив самой себе свое смущение тем, что не желала мешать Ивану прощаться со своими воинами.
– Не ждала я от тебя подобной милости.
Остановившись подле замершего неподалеку Водяного, она скрестила руки на груди.
– Прими мою благодарность, царь вод.
Она задумчиво посмотрела на по-прежнему кружащиеся в небе пуховки. Водяной кивнул и остро покосился на царевну.
– Негоже было б им почесть не воздать. Всякий, кто того достоин, уважения заслуживает, особенно последнего.
– И даже враг?
– А они мне не враги.
Водяной равнодушно пожал плечами.
– Врагов на чужой земле бьют, а витязи эти из-за тебя полегли.
– Из-за меня? – Марья вскинула брови. – А не твои ли навки их топили?
– То разве важно? Что с тварей безмозглых возьмешь? Вот только ведь на болота привела ты их, царевна. И вот, гляди теперь на последствия.
В последний раз взглянув на Марью, Водяной пошел прочь, и она не стала его окликать, спорить и что-то доказывать. Хотя о последствиях она знала, наверное, как никто во всем триедином мире. А пушицы долго еще летали над тихой, утопающей в солнце заводи, кружились над нею, царевичем и витязями, точно прощаясь. Вскоре последние из них унес беспечный ветер, а там, где лежали когда-то укрытые погребальными саванами воины, остались лишь едва заметные холмики земли, поросшие сырой от утренней росы травой.