Антон Александров – Контрапункты (страница 5)

Немаловажное составляющее армейского меню – мясо и рыба. Мясо бывает трех видов – тушенка, сало и собственно говядина.

Тушенка – как правило, самое вкусное из всех блюдо. Почему-то подливы из тушенки никогда не хватает, хотя из тех 12-20 банок, что употребляются на приготовления блюда, лично поварами съедается всего 2-4 банки.

Сало – подается либо в простом виде по кусочку на брата, либо отварное в супе. Во втором случае называется мясом белого медведя и выкидывается, так как есть эту разварившуюся склизскую белую субстанцию невозможно. А вот просто сало употребляется с огромным удовольствием. Когда, приходя в столовую, его не обнаруживаешь, весьма огорчаешься. В этих случаях дежурный прапорщик, глядя на погрустневших бойцов, подбадривает их: “Чего расстроились? Сала хотите? А сала нет – с утра Магомед со своими корешами-мусульманами прибежал, все сало сожрали, с них и спрашивайте, с салоедов!”

И, наконец, говядина. Со складов она прибывает в замороженном виде. На каждой туше – клеймо с датой, фамилией и цехом мясника. Фамилии и номера цехов мало что нам говорят, а вот даты интересны. Лично мне попадались туши с клеймом от 1992 до 1953 года, но я в наряд по кухне ходил редко, всего 6-7 раз. Повара и парни, бывавшие на кухне почаще, говорят, что рекорд нашей части – 1937 год. Таким образом, коровка, которую я ел, вполне вероятно еще Сталина видела, а ее подружки служили пищей еще моему прадеду в окопах Великой Отечественной. И это есть великая традиция преемственности поколений в рядах Российской Армии.

Кто-то из офицеров позже сказал, что цифры – это не год, а кодовый номер склада. Может, и не соврал.

Об армейской рыбе упоминать не хочется – до сих пор воротит, как вспомню это прекраснейшее из блюд.

Само собой, подобный рацион не всегда усваивается хорошо, хотя отравлений тоже не бывает. Меня полгода постоянно мучила дикая изжога, причем никакие таблетки или домашние средства не помогали. Единственным способом, который помогал мне, была голодовка. К сожалению, ввиду неумения выживать, питаясь одним солнцем, с изжогой приходилось тупо мириться. Удивительно, но при этом я не только не похудел, но и набрал 10 кило веса, всё-таки режим – великая вещь. Вообще, лучший способ поправить свой вес до оптимального – отслужить в армии хотя бы месяца четыре. За это время дистрофики гарантировано набирают недостающие 5-12 кг, а толстяки сбрасывают вес. Причем сбрасывают конкретно много, двое бойцов моего призыва сбросили 40 и 50 килограмм. До армии они весили 120 и 130 кило соответственно, на дембель ушли 80-килограммовыми амбалами.

К слову, изжога у меня прекратилась буквально в один день. С момента введения в нашей части гражданской столовой я забыл о своей проблеме. И хотя вкус и разнообразие блюд не изменились – те же бигус, комбикаша и гречка – изжога меня больше не мучила. Видимо, продукты стали поставляться с других складов, больше причин я не могу придумать.

Как бы то ни было, но именно в армии я попробовал самое вкусное блюдо в своей жизни. Это при том, что всяческих кулинарных шедевров я перепробовал огромное количество – шашлык и кебаб, суши и пиццы, севиче и фахитос, лазанья и утка по-пекински, а также самые разнообразные блюда русской и узбекской кухни, которые великолепно готовят мои мама и бабушка … всего не перечислить. И тем не менее, и да простят меня все повара планеты, самое большое удовольствие от еды я получил в один из дней в армии.

В то время я служил в роте утилизация боеприпасов. Жили мы в палатках в лесу где-то в дебрях Рязанской области. Каждый второй день наш закопченный и пропахший дымом взвод в 5 утра грузился в неотапливаемый армейский автобус, и мы несколько часов ехали в один из арсеналов, расположенных где-то у черта на рогах в Подмосковье. В тот день погода была особенно чудесной – двадцать-двадцать пять градусов мороза. Соответственно, и поездка выдалась особенно приятной – практически все пять часов пути мы дружно плясали в проходе автобуса, чтобы согреться. Помогало слабо. Когда мы доехали до арсенала и выпрыгивали из машины наружу, я всерьез опасался, что мои остекленевшие ноги от удара о землю расколются на осколки. Как во втором «Терминаторе». Однако обошлось. К моменту, когда мы прошли все досмотры, ноги практически пришли в норму.

Обычно, загружая пару КАМАЗов 90-килограмовых ящиков со снарядами, замерзнуть не успеваешь, только руки. Но в тот день было особенно тяжело и холодно, даже хуже, чем в самый первый раз, хотя тогда было даже холоднее. Ноги вновь перестали что-либо чувствовать, пальцы не гнулись, язык во рту не ворочался, губы застыли в искривленной гримасе. Напарник закричал, что мой нос побелел. Я стал его растирать и попытался высморкаться – на руку мне с хрустом упали сосульки – замерзшие сопли. Я даже не подозревал, что так бывает.

Более-менее восстановил кровообращение в носу, и в этот момент кладовщица принесла нам термос с чаем и бутерброды. Никогда я не ел больше с таким удовольствием. Ничего в жизни не пробовал вкуснее того куска мягкого белого хлеба с двумя ломтиками белоснежного, таящего на не двигающемся языке сала. Ничего не пил вкуснее, чем та кружка обжигающего крепкого и очень сладкого черного чая. Я согрелся от потного лба до обледеневших пяток. Эти пару минут передышки я был абсолютно счастлив.

Развод на большом плацу

Сегодня развод на большом плацу. Ответственное мероприятие – первый в новом году строевой смотр. И сегодня все еще зима. Январь, минус 19, флаги красиво развиваются на сильном ветру.

Но есть и плюсы – строевой смотр касается только офицеров и контрабасов. Они всю неделю готовились – канцеляры с ног сбились, правильно раскладывая карандаши и ровняя их по офицерской линейке в полевых сумках.

Сперва комбриг произносит речь-инструктаж, зачитывая небольшой список из двадцати пяти случаев нарушений правил ПДД подвыпившими военными на обледенелых дорогах Смоленщины. Предупреждает о недопустимости повторения подобного военнослужащими нашей части, вплоть до увольнения с лишением квартальной премии. Очень своевременно, ведь уже скоро Новый год и практически две недели выходных, наполненных семейными торжествами и галлонами спиртного в кругу сослуживцев.

Мы, срочники, слушаем прекрасную патетическую речь командира с нескрываемым удовольствием – как-никак у четверти из нас есть водительские права и всего каких-то полгода спустя эти счастливчики смогут сделать выбор – напиться до поросячьего визга в четырех стенах, или же с ветерком прокатиться на любимой вишневой чепырке.

А вообще, командир у нас хороший, понимающий, для срочников – практически родной отец-алкоголик, ему до нас дела нет совершенно. Единственное, увольнения по воскресеньям запретил, аргументирую это железобетонным доводом, что здесь нам не тюрьма, здесь нам никакая не тюрьма, мать вашу.

Вот и сейчас, дерективы штаба округа касательно осторожности за рулем он не скрыл от нас, хоть они нам и до фонаря, а слушать их стоя на морозе – неописуемое удовольствие.

Впрочем, сегодня, по причине отличной погоды, речь его коротка, как никогда – всего каких-то минут тридцать-сорок. Но с этим ничего не поделать – офицер должен быть верен своему слову. Любимая же, можно даже сказать – коронная, присказка товарища полковника – Я два раза повторять не стану! Приходится любую фразу произносить раза по четыре. Из-за этого выступления его отличаются непередаваемой силой, энергетикой, вдохновенностью и своеобразием. А поминутное поминание к месту и не к месту оставшихся на гражданке лиц женского пола, не отличающихся высокими моральными качествами и моногамией, навевает срочникам мысли о доме и об оставшихся там подругах с большими сиськами. Им, подругам и их сиськам, сейчас хорошо. Тепло.

Наконец, вступление закончилось, и семьдесят дебилов – цвет и гордость нашей части – вышли из строя и построились перед комбригом. Еще 10 минут внимательного осмотра, 15 минут разноса оплошавших, и по местам проведения работ и занятий разойдись! Аминь. Да здравствует начало еще одного чудесного дня!

Вечером во время поверки, проводимой в казарме по форме раз – трусы и тапочки – нам зачитали список тех, кто едет в леса под Рязанью утилизировать старые списанные боеприпасы путем подрыва. Я в первой партии.

Дорога

(вместе с Андреем Александровым)

Зима. Минус тридцать. Лес где-то в Рязанской области. На опушке – полевой лагерь вояк. Палатка номер один. Внутри две печки у входов и два ряда нар вдоль стенок. Второй вход вместе с небольшим тамбуром завален дровами. Печки давно не горят, истопник заснул рядом на пеньке. Стоит жуткая вонь от сохнущих вокруг печек сапог, берец, валенок, портянок и носков. Человек сорок лежат на нарах и жмутся друг к другу. Большинство укрыты тонкими армейскими шерстяными синими одеялами с головой, остальные спят, не снимая ушанок. Пара человек успели обзавестись спальниками, но им не намного теплее.

В пять утра в палатку пробирается дневальный, будит истопника и ещё пару человек. Подъём, пацаны. Будите остальных, через полчаса выдвигаетесь.

Кто-то просыпается, кто-то уже давно не спал из-за холода, но не высовывался из-под одеяла.

Люди, хотя они давно не люди, солдаты, начинают потихоньку шевелиться и выбираться из-под одеял, обуваться. Все уже в одежде, снимают ее только в субботу, минут на пятнадцать-двадцать, в бане. Там же можно согреться, если будет горячая вода.