Антон Абрамов – Кабина номер восемь (страница 2)

— Вы Анна Ветрова из вечерней группы? — спросила Тая, сверяясь с планшетом, где список участников, вероятно, был выстроен аккуратнее, чем сами участники могли мечтать.

Анна назвала номер договора и фамилию продюсера, после чего девушка протянула прозрачный пакет с биркой и сделала виноватое лицо человека, который вынужден отбирать у взрослых их маленькие черные алтари.

— Телефон, часы, наушники, личный диктофон, если есть; закрытый контур до конца сессии, сейф у Ники Стрельцовой, доступ вернут при подписании выходного листа, — проговорила Тая заученным голосом, в котором уже появилась первая трещина этой длинной ночи.

— У вас интонация ассистентки, которая к утру станет старше на пять лет, — заметила Анна, вынимая телефон из кармана.

— К утру все здесь станут старше, — отозвалась Тая и, опустив глаза, аккуратно запечатала пакет так, словно прятала от мира медицинскую улику.

Анна уже собиралась пройти дальше, когда Тая, спохватившись, вернулась к верхней строке списка и постучала ногтем по пометке «медицинские устройства», написанной красным.

— У Веры Павловны исключение по страховому райдеру: кардиобраслет остается на руке всю сессию, пишет историю пульса в память и подает тревогу на базу охраны, если сердце решит сорвать производственный график, — пояснила она с той усталой бодростью, какую дают только продюсерские инструкции. — После апрельского приступа Ника внесла это отдельным пунктом, Вера Павловна спорила три дня, а юристам, кажется, доставило удовольствие победить актрису хотя бы в одном вопросе.

— Даже пульс здесь оформлен приложением к договору?

— В этом проекте договор оформляет все, кроме дождя, — отозвалась Тая и спрятала пакет в пластиковый ящик под стойкой.

Внутри корпуса пахло мокрой шерстью, кофе из автомата, старым деревом и дорогим акустическим поролоном, чей химический дух не смог победить санаторную память стен. По коридору тянулся ковролин, гасивший шаги с унизительным усердием; люди шли по нему, как по чужому сну, лишенные обычной возможности объявить себя каблуком, скрипом подошвы, нетерпеливой поступью. Для студии это было благом, для нервов — почти угрозой, ведь в полной тишине человек быстрее начинает слышать собственный череп.

Тая провела Анну мимо гардеробной, мимо двери с надписью «Архив», мимо темного бокового коридора, где стояли старые штативы и свернутые кабели, похожие в полумраке на спящих водяных змей. За поворотом открылась комната отдыха: стеклянная стена к контрольной, диван цвета пепла, длинный стол с чайником, стаканами, тарелкой печенья, которое уже успело вобрать влажность ночи, и шесть голосов, наложенных друг на друга без режиссуры.

Роман Сафронов занял диван, как занимает чужую сцену артист с давней привычкой к аплодисментам: широко, беспечно, с локтем на спинке и смехом, рассчитанным на дальний ряд. Анна узнала его раньше по тембру, чем по лицу; он был знаменит голосовыми пародиями, рекламными роликами, аудиоклипами в сети, где за минуту успевал пройти от министра до школьницы и от старого конферансье до навигатора в истерике. Его смех сейчас тоже был сделан руками мастера: широкая атака, легкая хрипотца, сухой хлопок в конце, чтобы слушатель почувствовал право смеяться вместе с ним.

Рядом у стола крутил в пальцах бумажный стаканчик Сеня Летов, молодой чтец с медийной походкой и тем особым беспокойством человека, которому везде мерещится камера, даже возле кулера. Его голос в реальности оказался ниже, чем в промороликах, где звукорежиссеры любовно выносили ему середину вперед; без обработки Сеня звучал живее, грубее, интереснее, хотя сам, вероятно, предпочел бы студийную версию.

Борис Артамонов сидел у окна, укрыв колени шарфом, и дышал с влажным старческим посвистом, который выдал бы его присутствие даже в полной темноте. Когда-то этот человек умел наполнять зал одной строкой, Анна помнила запись его «Скупого рыцаря» на кассете с рыжим вкладышем, но теперь его дыхание было занавесом, потрепанным молью и временем; за таким занавесом актер еще мог выйти к публике, зато каждый выход требовал платы.

Кира Миронова стояла отдельно, у полки с бумажными стаканами, и держала обе руки на ремешке сумки. На ней была темная водолазка, простая стрижка, лицо без театральной готовности понравиться, а голос, когда она поздоровалась с Анной, вышел гладким, чистым, почти без телесного следа. Такие голоса хорошо продают длинные романы, где слушатель желает забыть исполнителя и остаться наедине с текстом; они берут не блеском, а служением, и в этой добровольной незаметности есть особый вид тщеславия, более крепкий, чем желание быть узнаваемой.

Ника Стрельцова, продюсер, стояла у стекла контрольной и слушала Марка Рудина, не поворачивая головы к новым вошедшим. Деловой костюм, собранные волосы, планшет в руке, наушник-петля у шеи — все в ней говорило о человеке, который решил держать происходящее в форме таблицы, бюджета и календаря. Лишь голос выдавал лишнее: когда она позвала Таю, гласная в имени сорвалась слишком быстро, как струна под пальцем неопытного музыканта.

Марк Рудин вблизи выглядел суше, чем в видеозвонках, и старше своего голоса, поскольку режиссерский голос часто живет на несколько лет моложе тела. Он стоял спиной к контрольной, в черной рубашке, с карандашом за ухом, хотя планшеты давно отменили эту маленькую профессию жеста; карандаш был нужен не для правки, а для власти над пространством, для возможности указать, остановить, отмерить чужой вдох. При появлении Анны он закончил фразу Нике, обернулся и улыбнулся так, как улыбаются людям, которых хотят использовать бережно.

— Анна, вы доехали, слава богу; у нас сегодня ансамбль в полном составе, если Вера Павловна сохранит милость к расписанию и к нашим смертным ограничениям, — произнес Марк, подойдя на два шага и оставив между ними дистанцию старого знакомства, которое оба предпочитали считать рабочим.

— Вера Павловна уже в корпусе или собирается явиться под финальный гром? — спросила Анна, глядя мимо Марка, в стекло контрольной, где за пультом двигался Глеб Асанов, звукорежиссер с плечами человека, который всю жизнь таскал чужие ошибки вместо тяжестей.

— В восьмой кабине с половины одиннадцатого, попросила чай без сахара, сценарий на планшет и защиту от поклонников, врагов, коллег, продюсеров, а также от меня лично, — Марк поднял ладонь, останавливая готовую реплику Романа. — Да, Роман, ваше остроумие тоже включено в перечень угроз.

— Я бы в жизни не покусился на Веру Павловну без письменного разрешения, — пропел Роман голосом старого советского диктора, добавив в фразу бархат, медь и каплю музейной пыли.

Из динамика внутренней связи, установленного над дверью в коридор кабин, возникла сухая усмешка, узнаваемая до боли даже после лет молчания.

— Роман, вы все еще путаете имитацию с мужеством, а это разные мышцы.

Комната отдыха с ее диваном, чайником и жалкой тарелкой печенья сжалась вокруг этого голоса так резко, что даже стеклянная стена контрольной, казалось, стала ближе. Сеня перестал вертеть стаканчик, Борис закрыл глаза, Ника наконец повернулась к стеклу, а Кира едва заметно опустила подбородок, словно голос Веры прошел над ней низкой балкой. Анна узнала этот тембр через власть над паузой, через ту старую сценическую наглость, с какой Вера Лебедева умела смотреть на зрителя даже из афиши, словно уже знала его худшую тайну. Вера не заполняла тишину; она вырезала в ней место и ставила туда себя.

— Вера Павловна, мы собираем группу на вводный инструктаж, — обратился Марк к динамику с той осторожной вежливостью, которую сильные режиссеры берегут для актеров, способных одним словом превратить репетицию в суд.

— Собирайте быстрее, Марк, я в кабине слышу, как у вас стареет кофе, — откликнулась Вера, и Роман усмехнулся уже своим голосом, без пародии, словно получил по рукам и признал качество удара.

Анна сняла мокрый плащ, повесила его на спинку свободного стула и почувствовала, как под лопатками проступает давнее напряжение, связанное с этой женщиной, с этим корпусом, с буквами ЭХО на входе. В прошлом у каждого человека есть места, которые выглядят скромнее, чем их власть; одна табличка, один запах батарейной краски, одна кабина с тяжелой дверью способны хранить больше насилия, чем целый семейный архив. Анна много лет читала чужие биографии так, словно это могло подменить ее собственную, но голос Веры пробил все слои профессиональной сухости и достал ту часть памяти, где дети еще верят, что взрослые знают меру.

Глеб Асанов вошел из контрольной, не отрывая взгляда от планшета с графиком каналов. Он был худой, с седыми висками, в черной футболке без надписей; такие звукорежиссеры выглядят обслуживающим персоналом до первого сбоя, а при сбое внезапно оказываются единственными людьми, способными удержать реальность от распада на шумы. На правом запястье у него висела резинка для кабелей, на левом — старые часы с поцарапанным стеклом.

— Порядок работы простой, — начал Глеб, поднимая глаза на группу и сразу избавляя комнату от надежды на любезности. — Телефоны сданы, внешние устройства сданы, личные наушники сданы; текст приходит на планшеты из закрытого проекта, полная версия лежит у Марка и у меня в контрольной, записи идут отдельными каналами по каждой кабине, общий дубль пишется параллельно, монтаж по условиям эксперимента запрещен до финального стопа.