Антология – Восставшие из небытия. Антология писателей Ди-Пи и второй эмиграции. (страница 16)

Прости нам, Боже! – Хоть нельзя простить.

После 1971

«Спасибо жизнь, за то, что ты была…»

Спасибо жизнь, за то, что ты была, За все сиянья, сумраки и зори, За мшистый бок тяжелого ствола И легкий парус в лиловатом море, За всё богатство дружбы и любви И тонкий холод одиноких бдений, И за броженье светлое в крови Готовых зазвучать стихотворений, — Со всем прощаясь – и не помня зла — Спасибо, жизнь, за то, что ты была!

После 1971?

«Так странно жить на свете без корней…»

Так странно жить на свете без корней, Перелетать легко чужие страны, И только тайно вспоминать о ней — Несбывшейся, жестокой и желанной. Так я бреду – невидная почти В чужой стране, всё тише и покорней, — Стараясь незаметно пронести Мои судьбой оборванные корни.

1981

Моему поколению

С облаков наплывают летучие тени В чащу кленов, осин и берез. Мы – последние листья на ветке осенней, Многих ветер, играя, унес. Но пока еще солнце проходит по кругу И последняя птица поет, Мы дрожим на ветру и киваем друг другу, Собираясь в прощальный полет. И о счастье зеленом своем вспоминая, Лист листу, торопясь, говорит… А когда облетит наша ветка родная, Всех нас ласковый снег усмирит.

Май 1987

«Земля устала от дневного жара…»

Земля устала от дневного жара, Взошла луна над Южной Стороной. И музыка с приморского бульвара Далекая струилась под луной. А мы сидели над прибрежной кручей На мягко остывающей скале, И запах пены свежей и шипучей Всплывал над морем, дышащим во мгле. И мы не знали, ничего не знали, И сердце билось мерно, как прибой, — А он вставал в еще невидной дали Тяжелый крест над нашею судьбой.

I–VII-88

Лидия Алексеева (она же Медведь)

Экватор

– А мы едем в Бразилию, – сказал Тосик и присел на корточки, рассматривая, что делает из грязного песка Маринка. Пришлепывая ладошкой не то пирожок, не то черепаху, Маринка ответила, не поднимая глаз:

– А мы в Чили.

Тосик помолчал, потыкал бережно пирожок:

– А отчего не в Бразилию?

– В Бразилию бабушек не берут, – вздохнула Маринка и стала счищать с пальцев палочкой налипшую грязь.

– А сестер берут? – заинтересовался Тосик и прибавил по ассоциации: – Наша Ленка дрянь, я ей морду набью, так будет знать!

– Так нельзя говорить, – сказала Маринка строго и стала. Она была худенькой и самоуверенной девочкой и в балетной школе считалась лучшей ученицей. Тосик же был приземист и тяжеловат, в крупных веснушках и с соломенными бровями. Он прекрасно умел свистеть, ходить на руках и постоянно оказывался на крыше барака, откуда его снимали с приставной лестницей. Отравой его жизни была старшая сестра Ленка, докладывавшая матери обо всех художествах. Казалось, у нее не было другого дела, как следить за ним, не сводя глаз, и, когда его предприятия достигали критического пункта, лететь к матери, задыхаясь от негодования и радости; «Ма-а, Тоська разбил сейчас окно в 23-м бараке. Ма-а, Тоська порвал штаны на колючей проволоке… Тоська застрял под забором и его не могут выдернуть!»…

Мать вытирала о фартук усталые руки и, бросив стряпню, шла за Ленкой. «Вот придет отец, подожди», – говорила она только что выдернутому чаду, плетущемуся за ней в легкой расслабленности после пережитых сильных ощущений. Отец приезжал под вечер со своей работы, загорелый, перемазанный и изодранный не лучше сына. Довольный, что наконец дома, он не мог заставить себя его выпороть. Он пускал только страшный блеск в глаза и говорил мрачно: «Марш в угол»!» И хотя угол был плотно привален всяким барахлом, Тосик послушно и неудобно протискивался в него и застывал в жалкой позе, обняв мешок с картошкой. Если о нем забывали, он громко тянул носом, и отец подмигивал матери на унылый мальчишеский затылок:

– Что, мать, простим уж – так и быть, – и мать улыбалась рассеянно: «Да уж как хочешь!» – и примащивалась под лампочкой чинить мужнины носки. Лампочка была тускловата и висела голая, без абажура, на пропыленном шнурке. Под ее светом склоненная голова матери поблескивала невеселым лоском. А отец, дымя, разглаживал на столе шершавыми ладонями карту Южной Америки, сдувал дым на сторону и говорил с наслаждением:

– Да, а тут вот – это все тропические леса, тут белых еще и не бывало; а тут болота, желтая лихорадка. А вот тут самый экватор проходит… Думала ли ты, мать, что поедешь на экватор? – И она ухмылялась, откусывая нитку и не поднимая глаз: «Заедешь и на экватор»… – говорила тихонько и кончала многоточием, за которым стояло в прошлом столько пролитых слез, столько бледного ужаса и просиженных ночей: «заедешь и на экватор»…