и избавься от мечты, что под кожей наростом. Ему говорили: потухни,
как докуренная папироса, ничего не меняй, живи, как живешь, и не
задавайся вопросами; будь тихим и неброским, будь не огнем свечи,
а расплавленным воском, не пробивайся никуда со своим неутомимым
войском.
Идей. И не думай пытливым своим мозгом ни о чем серьезном.
Просто будь никем, незваным гостем в этом мире величественном и
громоздком. Будь никем. Травинкой. Земли горсткой. Льдом промозглым.
Будь кем угодно, только не доминантой и не гостом, да не целься там, где
звезды.
Ему говорили: будь попираемым, а не тем, кто следует вопреки, не зная
преград. Ему говорили: сиди тихо, избегай почестей и наград, как бы ни
старался – ты всего лишь выскочка и плагиат, ты всего лишь подобие,
суррогат. Ему говорили: избегай духовных затрат да поклонись в пояс тем,
кто разворовал твой град, потакай и внемли им в такт, а не поклонишься,
ими будешь распят.
Ему говорили: твой друг тебе не друг, твой брат тебе не брат, всяк тебе
подсыпать в кубок яд, только будет рад алчущий мести и расплат,
а не наградить дарами да сладчайшими из цукат. Ему говорили: те, кто
любят – лгут, изысканно и в аккурат, ему говорили: священна наша
система да тоталитарный ее аппарат. Ему говорили: коль ты особенный,
иди сюда, превратим в дубликат, и у виска его бьет набат.
От всех этих советов повеситься можно.
Ему говорили: жизнь – поле боя – испещренный минами Сталинград, и
Он прислушаться бы и рад,
Да только тошно.
Ему говорили, а он знал: сердце его – лучший оракул средь лиан, пустынь
да цветущих сакур. И он предпочел быть, а не казаться, и за честь лез
в агонию и драку, и вместо того, чтобы в клетке быть покладистым
попугаем, был вольной, бунтующей птахой, пусть с подбитым крылом и
неминуемым, легким страхом.
Он сам себе был Богом, Буддой ли, Аллахом, и только Он мог знать, что
считать злом, а что благом. Он говорил: «Пусть недолго, но мне летать с
размахом, а у вас сердца полные тлетворного мрака, там ни музыки, ни
звука, ни азарта, ни смака, лишь разруха; ваши туши полны праха, словно
содержимое концентрационного барака.
И вам не смирить безудержный мой сердца порыв под рубахой. Оставьте в
покое, пока я вас с советами вашими не распял на плахе.
Ибо
Только сердце мое – единственно верный
Оракул!»
Смотри на мир, как на любимого мужчину
Смотри на мир, как на любимого мужчину. Пусть тот, погрязший в череде
страстей, пред добротой твоей свою склонил бы спину, пусть станешь
светом в сонме призрачных теней. Смотри на мир, как на любимого
мужчину, преграды – не порок безумных дней, принять смиренно все
невзгоды – на то пусть хватит мудрости твоей.
Справляйся, проживай и мысли, словом, будь мудрей. Рисуй свой мир,
словно картину, прости всех тех, увядших в колее несносных кутежей. Ищи
покой внутри – вовне не сыщешь, пусть слово – плеть, ты выстоять сумей!
Смотри на мир, как на любимого мужчину, заранее простив всех палачей.
Усмири рать противоречий, да спрячь мечи, что непосильной ношей стали
для твоих плечей. Злом на добро – то участь, ранящая хлеще каторжных
увечий да воинственных плетей. Злом на добро – то участь тех, кто
сердцем нищ, то участь сволочей,
Чем быть с такими, лучше быть ничьей.
Смотри на мир, как на любимого мужчину: на мир, полный загадок,
Атлантид, Гиперборей, пусть тот, кто враз тебя покинул, найдет иных
поводырей. Смотри на мир, как на любимого мужчину, даже тогда, когда
его объятья душат пуще отравляющего газа концлагерей.
И вот тогда,
Когда объятья мира душат,
Люби его
Еще сильней!
Простить
