Антология – Каталог проклятий. Антология русского хоррора (страница 17)

Димон остановился в растерянности: дедов голос звучал слишком спокойно. Настолько невозмутимо, что пугал.

– Я табе не сказал кой-чаво про бабу Три Лица. Когда ей надо, она может человеком прикинуться. Легче легкого. Ну и на всякие другие чудеса горазда.

Старик стал расти, разбухать – пока не сделался почти в два раза выше Димона, а заодно и в несколько раз шире. Раздался тугой щелчок. То лопнула дедова обескровленная оболочка. Кучей тряпья и сухой кожи она упала на снег.

Великан, одетый в шубу из желтоватого материала, стоя спиной к Димону, издал отрывистый рев – тот самый. Повернулся неспешно.

Из отороченного выдранными с корнем человечьими волосами капюшона выглядывал кусок красного мяса, а из него высунулись три лица. То были лица убитых друзей – посинелые, мертвые. Три рта одновременно раскрылись, словно приводимые в движение внутренним механизмом.

– Вот и ты попался, – произнесли в унисон три жутких голоса.

– Вы… ты же… ты же сказал… сказала, что… – Димон тщетно пытался собрать в кучу расползающиеся слова.

– Что нападаю на путников, только когда их трое? Так то ж в сказе. А так-то и на одного могу. И на пару. И на четверых… А ты, никак, по правилам захотел? – с усмешкой полюбопытствовала баба.

Не в силах выдавить ни звука из пересохшего горла, Димон закивал – авось пронесет.

Баба Три Лица подняла топор, казавшийся в багровой лапище детской игрушкой, и произнесла своими леденящими кровь тремя голосами:

– Что ж, уболтал. Будь по-твоему. Топориком немножечко поработаю – станет тебя не один, а трое. Тогда и съем. Все по правилам. По сказу. Как ты просил. Тут уж не серчай.

Вадим Вербицкий

Ужасный жребий

События, о которых пойдет речь, можно без преувеличения отнести к удивительным и в высшей степени заслуживающим внимания любителей макабристики… да и в принципе, всего пугающего и потустороннего. Но только лишь с одной стороны. С другой же, они воистину ужасны и, определенно, могли повлечь за собой непоправимый ущерб моей психике или даже окончательно свести с ума. По правде говоря, они не прошли для меня бесследно, навсегда поселив в душе моей страх перед ночным небом, когда оно усеяно мерцающими звездами. Ведь я видел то, что не предназначено для глаз обыкновенного смертного человека.

Прошел уже без малого год, а я все еще не способен отделаться от мучительного опасения, что где-то среди толпы, может быть, на шумном рынке или в глухом переулке мне снова повстречается одна из проводниц таинственного поезда. Тогда, вне всяких сомнений, я брошусь бежать сломя голову, только бы скрыться от этих безжизненных глаз и никогда больше не слышать ее нечеловеческий голос. Несомненно, все эти непрекращаемые, изводящие меня страхи являются следствиями глубокой психической травмы. Я точно знаю, что дни мои сочтены и все, что мне пока остается, это находить ложное и непродолжительное успокоение в алкоголе и сильнодействующих успокоительных.

Данный рассказ описывает все, что со мной произошло, вплоть до того момента, когда я обнаружил себя на пустыре в пятистах километрах от родного города – обнаружил себя лежащим на сырой почве, вдали от железной дороги, к великому сожалению своему, не утратившего подробных воспоминаний об ужасном черном поезде и о последних страшных словах той чуждой твари из неведомых областей вселенной.

Откуда выехал поезд, и в котором часу он начал свое движение по четвертой железнодорожной ветке, остается для меня загадкой по сей день. Впрочем, я бы ни за что не осмелился сорвать покров с этой ужасной тайны. Мне только известно, что первым пунктом отправления, где ужасный черный состав из девяти вагонов распахнул свои скрежещущие двери, была станция "Восточная", первая остановка при въезде в город.

Это было сырое холодное утро, в сером небе кружили снежные хлопья, которые таяли еще в воздухе и оставляли на асфальте мокрые пятна, словно от крупных капель дождя. Ветер гудел в проводах высоковольтных линий, тянувшихся вдоль железнодорожных путей. Над головами ожидавших электричку людей эхом разносилось трескучее карканье ворон. На покореженных, выщербеленных шпалах темнели комки бурой глины, а среди них в живописном изобилии валялись куски кабелей и прочий мусор.

Начало рабочей недели ознаменовалось приходом ночных заморозков и первым снегом. Прошли Рождественские святки, и праздничные настроения будто сдуло этим леденящим, промозглым ветром. Люди были мрачны и угрюмы. Разглядывая их по своему обыкновению, я удивлялся, насколько удручающе гармонировали их одинаково хмурые лица и мрачные насупившиеся фигуры с наступившим ненастьем и окружающей серостью, словно станция "Восточная" наполнилась призраками, обреченными пребывать здесь в вечном ожидании своего поезда.

Меня всегда завораживал вид ретроспективы железной дороги, наводящий на представление о неком пути в пугающую неизвестность. Как будто там, в недостижимо отдаленном месте, где сужается пространство, а время, точно застывшая в полете капля воды, есть нечто недоступное пониманию человека. В той нулевой точке, где сходятся воедино три оси физического пространства, быть может, существует некий неведомый фактор, непостижимый нумен… Давая, таким образом, волю воображению, я представлял пульсирующую червоточину, являющуюся чем-то вроде пространственной аномалии, или своего рода окна, сквозь которое можно было бы заглянуть в иной мир. С необыкновенной внутренней дрожью я думал о том, что могло скрываться от наших глаз за пределами известной действительности. Неизреченное священное "нечто" или же неописуемый космический ужас, столь возлюбленный Лавкрафтом? В конце концов я заключил, что едва ли нашел бы в себе смелость посмотреть за завесу измерений.

Пребывая все еще под впечатлением собственных макабрических размышлений, я отошел от края платформы, потянувшись в сумку за пачкой сигарет, как вдруг услышал протяжный гудок. Сначала я решил, что это был всего лишь отдаленный шум ветра в проводах, поскольку до прибытия электрички, согласно расписанию, оставалось не менее четверти часа. Но потом я заметил, что звук этот насторожил не только меня. Большинство людей, которые явились на станцию столь же рано, стали подходить к краю платформы, пытаясь высмотреть приближающуюся электричку. И я в свою очередь опять устремил взгляд в серую бездонную даль железнодорожных путей. Но ни единого признака того, что электричка находилась на том расстоянии, что соответствовало бы сигналу, который к тому времени прозвучал уже совершенно отчетливо, я не обнаружил. Я посмотрел в противоположном направлении, но и там ничто не свидетельствовало о ее приближении. Подобное недоумение я увидел на лицах окружающих меня людей, число которых возрастало с каждой минутой.

Какая-то старуха со сморщенным лицом поднялась со скамьи и демонстративно перекрестилась. Кто-то из толпы над ней посмеялся, а она тем временем судорожно шевелила губами и опять размашисто накладывала на себя крест. Перекрестившись трижды, она вдруг обвела всех испуганным взглядом и скрипучим старушечьим голоском вымолвила:

– Не та электричка… не вздумайте сесть!

Конечно, слова ее никто не принял всерьез. Чокнутая, – подобно остальным, решил я и снова стал выглядывать поезд.

Следующий сигнал прозвучал так громко, будто поезд подъезжал к станции. Задрожала земля. И вместе с тем стал явственно слышен стук колес и пронзительный скрип тормозов. Но к всеобщему изумлению, самого состава было все еще не видать.

Меж тем старуха что-то непрерывно бубнила. Потом она осенила воздух крестным знамением, как бы обращая его на стоявший на платформе народ, и поспешно засеменила прочь. Через полминуты она потерялась из виду. Теперь я жалею, что не последовал ее примеру.

Ошеломленные люди разводили руками и обменивались испуганными взглядами. Шум подъезжающего состава и дрожь под ногами свидетельствовали о том, что электричка прибыла на станцию, но ее все еще не было видно.

Именно в тот момент, когда раздался металлический лязг раскрывающихся дверей, на глазах у пораженных очевидцев, словно по щелчку пальцев мага-иллюзиониста, внезапно возник черный вагон. Как выяснилось, он являлся замыкающим, поскольку в следующую секунду, будто насмехаясь над уязвимостью человеческого разума, стали появляться один за другим остальные вагоны – точно такие же, черные, как жерло, бездны, с красными, наполовину стертыми надписями на корпусах.

Очевидно, между словами "Креатон" и "Меларум" недоставало нескольких букв.

Странное зеленоватое свечение выплеснулось из открытых дверей, но к своему сугубому удивлению, я вдруг понял, что он не отражается на влажной поверхности платформы. Окна были сильно затемнены, и свет сквозь них почти не проступал.

И из этой бледно-зеленой дымки выплыл будто призрачный фантом, стройный женский силуэт. С первого же мгновения, когда я увидел его, меня посетило какое-то неясное волнение. Это определенно была женщина… здесь я затрудняюсь описать это странное и непонятное для меня чувство или какое-то смутное сомнение, сопровождаемое страхом, появившимся, когда я вгляделся в белое лицо бортпроводницы.

Несмотря на тонкую талию и впечатляющую стройность фигуры, лицо девушки, обрамленное прядями длинных черных волос, напоминало лицо трупа, и от взгляда ее блеклых, но пронзительных глаз меня пробрало ледяным холодом.