Антология – Хаос: отступление? (страница 24)

Улыбка на лице полковника уступила место выражению притворно-преувеличенного сочувствия.

– Вы что, не нашли спичек? – спросила она.

Я молчала. Просить ее замолчать было бесполезно, а, если бы я открыла рот, запах грязи забил бы мне рот и остановил дыхание. Я знала, этот запах убьет меня, но, одновременно, понимала, что ничего подобного не произойдет, да к тому же все это не имеет никакого значения. Пилюли у меня кончились несколько месяцев назад, и не было никакой фармакологической защиты между мной и грязью, которая падала комками и клочьями на пол.

– Вот что интересно, – продолжала полковник. – Большинство людей с вашим заболеванием боятся микробов, придерживаются странных гигиенических ритуалов: например, каждые десять минут моют руки. Вы тоже были зациклены на чистоте. В лаборатории должна быть идеальная чистота, каждый протокол должен выполняться, каждое правило – тоже. Неудивительно, что ваши люди перестали вам обо всем рассказывать. Работать под вашим началом – все равно что отправиться на край света с учителем подготовительного класса.

– Нет правил, по которым можно болеть, – прошептала я.

Это был старый спор, в котором я принимала участие с тех пор, как попала в старшие классы, где некоторые учителя заявляли, что я просто жеманная маленькая принцесса, а не патологический любитель гигиены. С моей психической аномалией они не считались.

Правда, большого количества ритуалов, обычно исполняемых людьми с моим синдромом, я не придерживалась. Я обычно считала про себя цифры в определенной последовательности перед тем, как поднять оброненную вещь, ела еду с блюд, стоящих передо мной, по часовой стрелке – неважно, насколько ужасная комбинация в результате получалась. У меня были свои представлении о чистоте, порядке. И если мне не удавалось быть абсолютно совершенной, это означало, что стены сейчас рухнут, и из образовавшегося хаоса явятся монстры.

Этот простой факт был мне известен всю мою жизнь, хотя формальный диагноз был поставлен только тогда, когда мне исполнилось одиннадцать. И все время, стоило мне на мгновение изменить своим правилам, позволить хоть чуточке хаоса войти в мою жизнь, все разбивалось в куски. Люди говорили мне, что я чокнутая, что нельзя так зацикливаться на этом пункте. И что? Я изменила своим правилам, позволила хаосу войти в мою жизнь, и все, что я любила, было похоронено в серой плесени. Нет, я не была чокнутой.

Я была в этом мире единственным разумным человеком – истинно, бескомпромиссно разумным.

– Может быть, и не правил, по которым нужно болеть вашим синдромом, – продолжила полковник. – Но вы являетесь человеком, чьи умственные склонности косвенно несут ответственность за создание и использование биоинженерного супероружия.

Она вновь топнула ногой, и еще один ком грязи оторвался от ее ноги и с тошнотворным шлепком упал на пол. Я застонала.

– Из всех вы одна боялись, что грязь будет способствовать росту хлебной плесени там, где раньше было вполне безопасно. Эта грязь была стерилизована даже на молекулярном уровне – но вам ведь все равно, не так ли? Все, о чем вы думаете, – это грязь, отвратительная, ужасная грязь.

– Зачем вы это делаете? – спросила я, не удержавшись, и мой голос помимо моей воли вырвался из меня – слабый и дрожащий, как голос ребенка. Я хотела скрыться от нее, оторвав внутривенную иглу и убежав туда, где запах хлорамина все еще способен победить ужасный аромат мокрой земли. Я не двинулась. Я была слабой, она – сильной. Она бы нашла меня, схватила своими испачканными руками и удерживала, пока я бы не умерла. Я умру, если она меня коснется. Умру.

– Потому что, как мне кажется, вы сдались, доктор Райли. Но так просто вам не отделаться. Менее двух процентов населения имеет комбинацию цитокинов и энзимов, которая способна противостоять плесени. Иммунитет редок, очень редок, и я вижу особую несправедливость в том, что он сидит у вас в крови. Есть множество людей, которых я желала бы видеть живыми на вашем месте.

Я промолчала.

– Но вышло так, как вышло. Вы смогли спасти свою жизнь. Вы могли бы спасти и жизнь своей дочери.

– Ни слова о ней!

Я смотрела на полковника из своего безопасного укрытия, желая спрятаться как можно дальше от грязи, покрывавшей пол.

– Не вам о ней говорить. Молчите! – проговорила я.

– Нельзя? Тогда, может, поговорим о троих моих сыновьях? Старший должен был вот-вот окончить колледж. Хотел быть учителем в старших классах. Я его разубеждала, говорила, что он никогда не выплатит кредит на образование с учительской зарплаты. Но он был упрям. Он хотел помогать людям. Не правда ли, мило? Хотеть помогать людям! Он хотел помочь маленькой девочке, которая упала, когда бежала в укрытие. С царапин на ее руках плоды вашего проекта распространились по всей его коже. Он умер, не переставая кричать, да еще забрал с собой своего маленького брата – Рэндал никогда не отходил от Давида, когда думал, что его брат в беде.

Полковник Хэндельман сделала еще шаг по направлению к моей кровати. Ее глаза были холодными и жесткими.

– Мой средний сын – это был особый случай. Та комбинация цитокинов и энзимов, которая делает вас столь устойчивой перед плесенью, имеется только у женщин. Два процента, имевших контакт с источниками болезни, имеют иммунитет, и девяноста процентов из них – это женщины. Но мы поначалу об этом не знали. Уолтер имел контакт, но не заболел, и мы думали, что он выиграл тот счастливый лотерейный билет, что и вы… что и я. Мать с иммунитетом может передать сопротивляемость и своим потомкам.

Я могла говорить только дрожащим шепотом – мой голос высох и иссяк:

– Мне так жаль.

– И он потерял осторожность. Он думал, он в безопасности; и я думала, что он в безопасности. Но вот он порезал палец. Когда появилась плесень, я думала, он ее победит.

Полковник еще ближе подошла ко мне.

– Плесень убила моего мальчика за неделю. Он умер во сне. Он не плакал – плесень забрала из его тела всю влагу.

– Мне очень жаль, – прошептала я.

– Вашей жалостью моих мальчиков не вернешь, доктор Райли, как и вашу девочку. Вы знали о факторе сопротивляемости, не так ли? Вы же видели, как она умирает.

Образ Никки, окутанной и спеленатой плесенью, парил перед моим внутренним взором, как я ни старалась не фокусироваться на нем. Если бы я сделала это, если бы показала, как мне больно, этот образ никогда бы не оставил меня (Черная собака в сером мире, и Никки, русалка Никки, с серым хвостом плесени, кивает мне из тени арендованного грузовика, который стал ей могилой…).

Я сглотнула. Мой рот был сухим как пыль.

– Да, – призналась я. – Она… она заболела, и я думала, что она нашла равновесие, я думала, она борется с плесенью. Та просто ела ее медленнее.

Гораздо медленнее. Так медленно, что у меня было время вспомнить, что такое надежда, и какой вкус она оставляет на языке.

Это вкус пепла, поражения и сожалений. Надежда – самая жестокая в мире вещь.

– Не могу сказать, что я рада тому, что вам пришлось через это пройти. Ни одна из матерей не должна видеть смерть своих детей. По крайней мере, такую смерть. Медленную, жестокую, бесчеловечную смерть, которую я не пожелала бы и собаке.

Полковник Хэндельман подошла еще ближе, протянула руку и, до того, как я смогла понять, что она собирается делать, провела пальцем по моей щеке, оставив на ней нечто влажное и холодное. Затем отступила.

– Мы все здесь в грязи, доктор Райли, – сказала она, улыбнувшись.

Я заскулила, но ее глаза оставались холодными, и в них не было прощения. Не было и, наверное, не будет никогда.

– Вы превратили этот мир в хаос. Вся гниль, все разложение, каждое тело, убитое плесенью, – все это от вас. Все принадлежит вам. И что вы собираетесь со всем этим делать?

Не успела я вспомнить, что это такое – слова, как она повернулась и спокойно пошла к двери. Вышла. Замок щелкнул и оставил меня наедине с хаосом и грязью, которые я сотворила, на руинах мира, который был мной разрешен.

С обсессивно-компульсивным синдромом дело обстоит так: все помнят только «компульсивную» часть. Помнят непрекращающиеся уборки, подсчеты, починки – все эти маленькие ритуалы, которые громоздятся помостьями для жизни, которая кажется чересчур нестабильной и в реальность которой поэтому не верится. Когда я начала встречаться с Рейчел, она всегда удивлялась тому, как я разделяла подаваемый в кафетерии фруктовый салат на отдельные квадранты: виноград сюда, ломтики обычной дыни отдельно, клубнику тоже, а ананас – в оставшийся угол бумажной тарелки. Грустные кусочки канталупы и мускатной дыни сиротливо лежали в центре тарелки, сбившись в кучку, как нашалившие и ждущие наказания дети.

Рейчел указала на них кончиком своей вилки и спросила:

– Зачем? Зачем ты это делаешь?

Я была беспомощна перед ней – смертная в присутствии величественной богини. Мы встретились на вечеринке школьной ассоциации ЛГБТ. Рейчел страстно говорила о необходимости более асексуального и экзотического гендерноориентированного поведения, а потом спросила, не хочу ли я блинчиков. И еще до того, как сироп прикоснулся к поверхности наших тарелок, я уже была влюблена в нее.

– Так почему ты не ешь дыню?

– Почему?

Это был принципиальный момент; на этом этапе раньше заканчивались все мои попытки установить с кем-либо отношения – над несколькими ломтиками дыни в центре моей тарелки.