Антология – Джатаки. Сказания о Будде. Том II (страница 5)
Он тщательно выбрал семь праведников, кто заслуживали такого из-за щедрых своих подаяний, и распределил все свое богатство между ними. Взяв себе имя Кхантивади, он ушел из Варанаси и отправился в Химават вести там жизнь аскета. Долгое время жил он одними дикими плодами и медитировал, воспитывая в себе Четыре брахма-вихары.
Однажды в начале поры дождей Кхантивали ушел за солью и уксусом, а также – поискать место, где можно остановиться. Он добрался до Варанаси и провел ночь в царском парке. Наутро, собирая в городе подаяние, он явился к дому верховного военачальника, который весьма собою гордился. Военачальник этот взял его миску и предложил ему пищу со своего стола. Затем он пригласил аскета обосноваться в царском парке и устроил все так, чтобы тот там остался.
Однажды царь Калабу у себя во дворце напился без меры и объявил, что желает продолжать празднование на открытом воздухе. Шумную процессию музыкантов, певцов, танцоров и придворных женщин он повел в царский парк. На громадном каменном помосте в самой середине парка ему застелили особую кушетку, и он сел на нее, наслаждаясь гульбищем, сравнимым, как ему казалось, с Таватимсой. Все развлечения ему очень понравились, и он наконец уснул, положив голову на колени своей любимицы из гарема.
– Что ж, – сказали друг дружке женщины, – раз теперь его величество уснули, в чем смысл петь дальше? Он же нас точно уже не слушает!
Музыканты отложили инструменты, а женщины все вместе ушли любоваться красивыми цветами и услаждаться.
Бродя по саду, они наткнулись на аскета, который сидел и медитировал у подножья цветущего дерева сал.
– Дамы, – воскликнула одна женщина, – давайте сядем и послушаем слова этого мудрого человека, пока не проснется царь.
Женщины поздоровались с аскетом, расселись вокруг него и сказали:
– Господин, просим вас, расскажите нам что-нибудь такое, что стоит послушать.
После такого приглашения аскет взялся им проповедовать.
Между тем, царская любимица слегка шевельнулась, и от ее движения царь проснулся. Сел и, удивившись, что больше никого не видит, закричал:
– Куда подевались все эти негодницы?
– Государь, – ответила любимица, – они убрели уже сколько-то времени назад и теперь сидят вон там, слушают какого-то аскета.
Царь схватил меч и в гневе бросился туда с криком:
– Я сейчас проучу этого ложного аскета!
Кое-кто из женщин заметил, как приближается царь, они поспешили ему навстречу, отняли у него меч и постарались его утихомирить. Он прошагал точно в самую середину собрания и встал рядом с аскетом.
– Что за учение ты проповедуешь, аскет? – спросил он.
– Я излагаю учение терпения, ваше величество, – ответил Кхантивади.
– Что это еще за терпение?
– Не гневаться, когда кто-то оскорбляет тебя, бьет тебя и поносит тебя.
– Прекрасно, – произнес царь. – Дай-ка я проверю, истинно ли твое терпение.
Он призвал царского палача, и тот быстро явился в желтом своем одеянье и с красной гирляндой на шее. При нем имелись терновый бич и топор, полагавшиеся ему по должности. Он отдал царю честь и спросил:
– Чего вам будет угодно, государь?
– Забирай этого подлого мерзавца-аскета! – распорядился царь. – Швырни его наземь и задай две тысячи бичей – спереди, сзади и с боков!
Палач швырнул аскета наземь и принялся его избивать. Терновые колючки бича распарывали кожу на всех частях его тела, и из тысяч ран текла кровь. Аскет не сопротивлялся и не кричал от боли.
– А теперь что за учение ты проповедуешь? – воскликнул царь.
– Я излагаю учение терпения, ваше величество, – повторил Кхантивади. – Вы воображаете, будто терпение мое – лишь в слой кожи толщиной. Нет, государь, оно глубоко в моем сердце, где его не увидят подобные вам.
– Палач! – вскричал царь.
– Чего вам будет угодно, государь? – спросил тот.
– Отруби этому ложному аскету и кисти, и стопы.
Палач воздел могучий свой топор и отрубил Кхантивади кисти и стопы.
Из запястий и лодыжек у аскета хлестала кровь, словно сок дерева лак из прохудившегося кувшина. И все равно оставался он безмятежен, не выказывая ни признака какого бы то ни было чувства.
– А теперь что за ученье проповедуешь? – вскричал царь.
– Я излагаю учение терпения, ваше величество, – спокойно повторил аскет. – Вы предполагали, государь, будто терпение мое пребывает в кистях и стопах? Нет, государь, оно крепко сидит у меня в сердце.
– Палач! – закричал царь.
– Чего вам будет угодно, государь? – отозвался тот.
– Отрежь ему нос и уши.
Послушный царю, палач вновь взялся за топор. Изувеченное лицо Кхантивади все было в крови.
– А теперь что за ученье проповедуешь? – закричал царь.
– Я излагаю учение терпения, ваше величество, – повторил тот. – Вы что, предполагали, будто терпение мое гнездится в носе у и ушах? Нет, государь, оно засело глубоко у меня в сердце.
– Изыди, мерзкий святоша! Не проповедуй больше свое ученье терпения у меня в парке! – вскричал царь, сильно пнул Кхантивади в грудь и удалился.
Едва царь скрылся из виду, верховный военачальник бережно стер кровь с изувеченного лица и тела Кхантивади и попытался остановить кровотечение, перевязав ему раны. Нежно усадив аскета, военачальник поклонился ему.
– Достопочтенный господин, если вам обязательно гневаться на кого-то, прошу вас – пусть ваш гнев будет на одного царя, – взмолился он. – Мы не принимали в этом участия, великий мудрец. Прошу вас, пощадите нашу бедную землю!
– Да здравствует царь! – слабо ответил Кхантивади. – Мир тому, кто так жестоко изувечил это мое тело. Я учу терпению и взращиваю в себе терпение. Нет во мне гнева на него за то, что он натворил.
Царь, выходя из сада, скрылся с глаз аскета – и в тот же миг разверзлась земля, и могучее пламя вырвалось аж из самого ада и охватило царя. Весь в этом пламени, словно в жутком алом одеянье, подобающем царю, Калабу провалился сквозь землю и переродился в аду Авичи.
В тот же день Кхантивади умер от страшных своих увечий. Дворцовые женщины, царские слуги и множество простых людей почтили изувеченное тело его духа́ми, гирляндами и благовониями, когда почтительно исполняли погребальные обряды. Много дней все только и говорили, что о необычайном терпении, которое Кхантивади проявил к зверской жестокости царя. Люди восхищались тем, что он выдержал такие муки без единого признака гнева. Все соглашались с тем, что царю, чтобы заплатить за зло при убийстве такого благородного существа, пребывать в аду очень долго.
Завершив рассказ, Будда учил Дхамме. Вспыльчивый бхикху достиг второго пути, а прочие достигли первого пути. Затем Будда определил рождение:
– В то время Девадатта был Калабу, царем Каси; Сарипутта – военачальником; сам же я – Кхантивади, аскетом, учившим терпению.
119. Четыре крика из ада
Lohakumbhi Jātaka
Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о царе Пасенади[3].
Однажды царь Пасенади вел шествие вокруг Саваттхи и увидел красивую женщину – и его внезапно обуяло желанье. Желанье это у него только усилилось, когда он узнал, что женщина замужем. Чтоб избавиться от ее мужа, царь повелел ему принести глины и лотосов с пруда, что в йоджане от города, и успеть как раз к царскому купанию. А чтобы человек этот не успел наверняка, царь распорядился закрыть городские ворота пораньше. Когда муж вернулся с лотосами и глиной, ворота оказались закрыты, и он обрел прибежище в Джетаване, а там, опасаясь за свою жизнь, провел бессонную ночь.
Во дворце же из-за страсти своей царь тоже дурно спал. Под утро его разбудили жуткие звуки. Он услышал четыре очень громких и жалобных крика. Четыре голоса были разными, но каждый издал лишь по единственному слогу:
– Из!
– Ки!
– Ни! – и:
– Та!
Крики эти привели царя в такой ужас, что он больше не смог уснуть. Несколько часов просидел он на своем ложе, дрожа, замерши от страха и дожидаясь рассвета.
Когда же утро наконец настало, в царские покои вошли дворцовые брамины и спросили, хорошо ли почивал их повелитель.
– Как можете вы спрашивать, хорошо ли я почивал? – рявкнул в ответ царь. – Как мог я хорошо почивать, когда посреди ночи меня испугали до беспамятства? Да я вообще диву даюсь, что до сих пор жив!
– Ваше величество, – сочувственно ответили ему брамины, – что стряслось? Расскажите нам, просим, что вас тревожит!
– Несколько часов назад, – начал царь, – когда еще стояла полная тьма и совершенная тишь, я услышал четыре пронзительных крика. То были четыре разных человеческих голоса, но каждый издал лишь по одному жуткому слогу: «Из!», «Ки!», «Ни!» и «Та!». В голосах этих было столько угрозы, что они привели меня в совершенный ужас. Услышав их, я больше не смог заснуть. Просто сидел на ложе, дрожа от страха. Что это были за жуткие звуки? – спросил царь.
Брамины заломили руки, и вид у них сделался весьма обеспокоенный.
– В чем же дело, господа? – встревоженно спросил царь. – Означают ли что-то эти звуки?
Брамины переглянулись и покачали головами.
– Рассказывайте! – потребовал царь, вновь приходя в ужас. – Почему услышал я эти крики? Что произойдет?