Ант Скаландис – Новый поворот (страница 5)
— Милое сравненьице, — проворчал я, — не многовато ли двойников на один квадратный километр?
— Мне тоже кажется, что многовато, а Кедр уверяет, что все нормально.
— Передавай ему привет, — буркнул я уже относительно мирно.
И тут меня поторопили. Оказывается, я задерживал всю очередь на паспортном контроле.
— Проходите, гражданин.
— Oh, excuse me, please!*
И я шагнул вперед столь торопливо, что споткнулся о чью-то сумку и едва не упал.
Когда мы переступили порог квартиры, где теперь предстояло жить долго и счастливо, я сразу спросил:
— Ну и как тебе, нравится?
— По-моему, здорово, — откликнулась Белка. — Потолки высоченные, роскошная полукруглая стена — ну прямо зала для танцев, вообще воздуха в доме много и света. А холл, ты посмотри, какой холл просторный!
— Это ты мне рассказываешь? Я тут жил, — улыбнулся я. — Или это был не я?
— Это был не ты, — охотно согласилась Белка. — Это был Малин со своей Вербой. — И неожиданно спросила: — А ты больше не будешь мне изменять?
— Не буду, — шепнул я. — Никогда не буду тебе изменять. Я люблю тебя, Бельчонок!
Обнял, прижал к груди, задохнулся от нежности, но уже в следующую секунду внезапно ощутил дискомфорт. Зачем она так прямо спросила? Зачем я так наивно и бессовестно ответил? Ведь это же ложь. По определению. Да, у нас настоящая любовь, проверенная временем, обоюдными изменами, страданиями и даже пережитым ею кошмаром моей мнимой смерти. Но… никогда не говори «никогда». По-английски это звучит эффектнее. Кажется, какой-то из фильмов про Джеймса Бонда так и назывался: «Never say never». Это золотой принцип, его следует исповедовать каждому, даже совсем молодым людям, а уж таким, как мы, опытным бойцам любовного фронта, — и подавно. У меня были строки, посвященные Белке пятнадцать лет назад:
Весьма удачное стихотворение. Там еще был эпиграф из «По ком звонит колокол» Хэма, насчет того, что нельзя одновременно любить и стрелять из пулемета. Но, конечно, я лукавил, точнее, намеренно закладывал в первую строчку двусмысленность: нет, не о пулемете и не о пишущей машинке шла речь — просто о реальном взгляде на жизнь. Вот так на заре наших отношений я сумел схватить самую суть будущей долгой и счастливой совместной жизни. Ну и зачем же теперь потянуло на слюнявую романтику? Осталось только выдохнуть горячо о том, что любовь сильнее смерти, подкрепить это оригинальное утверждение строчками пронзительной средневековой лирики, скажем, из Марии Французской или Бернара де Вентадорна и — все…, можно спокойно ехать покупать мебель.
Я удержался от продолжения. От самоиздевки вслух тоже, впрочем, удержался и переключил разговор на другую тему:
— Мне кажется, я вернулся в Москву для того, чтобы снова начать писать. Не по-английски и не о политике. Я хочу сочинять простые хорошие книжки о простых и хороших людях.
— И все равно это будет фантастика, — подколола Белка. — Ты ничего другого не умеешь.
— Ну, если действительно писать о хороших людях, то это и вправду будет фантастика, — улыбнулся я грустно.
— Фу, каким ты стал пессимистом. А у меня просто отличное настроение!
К моменту этого разговора Белка еще ничего не знала о пресловутом дневнике Давида Маревича, а я так сразу подумал: «Маревич был хорошим человеком, да, хорошим, но совсем не простым. Зачем я обманываю себя?» И еще подумал: «А можно ли будущий роман назвать фантастическим?» Но ничего этого я не сказал вслух, не хотелось портить отличное настроение. И просто спросил:
— Ты веришь, что я напишу удачную книгу?
— Конечно, верю, — улыбнулась моя славная Белка. — У тебя все книги удачные, особенно те, которые написаны дома. Ты посмотри, посмотри вокруг как тут здорово! Мне ужасно нравится в этой квартире, в этом районе…
— …в этом городе, в этой стране, на этой планете, в этой Га…
— Перестань, Мишка, скажи лучше, сколько понадобится времени, чтобы перебраться из отеля в наше новое уютное гнездышко?
Я призадумался:
— Недели, думаю, хватит. Ремонт уже сделали. Вопрос только в обстановке и прочих мелочах.
— А знаешь, что меня радует здесь больше всего?
— Вид из окна, — предположил я.
— Почти угадал. Меня радует этот переулок, и уютные дворики, и окрестные бульвары. Здесь чудесное тихое место, почти как у нас, на Бронной. А кстати, почему мы не вернулись туда? Твой Горбовский не мог организовать возврат нашей старой квартиры?
— Горбовский мог все, но так было надо, — пояснил я с нажимом на последнее слово и не удержался от горькой усмешки: — Да уж, тихое место…
Белка словно не услыхала иронии, и я пояснил:
— Первая граната разорвалась в этой квартире весной девяносто второго. А уже более серьезная бомба — в декабре девяносто пятого, за минуту до того, как мы встретились с тобой в бэтээре после четырехмесячной разлуки. Помнишь?
— Помню, — кивнула Белка, хмурясь. — Зачем ты сейчас ворошишь тот давний кошмар? Я же все равно не видела тогда ни дома, ни даже переулка. Я все это помню только с чужих слов. Да, в этой квартире творилось черт знает что, но это было давно, в какой-то совсем другой жизни. Ведь правда?
— Правда, — я согласился. — Только уютное гнездышко еще раз взлетало на воздух спустя два года.
— Что ты хочешь сказать? — Белка совсем помрачнела. — Что эта квартира будет вечно взрываться? Она кем-то проклята?
— Нет, — ответил я совершенно серьезно. — Как раз наоборот. Наша уютная норка в старинном Лушином переулке исчерпала лимит чудовищных несчастий и теперь станет обителью тихих радостей и творческих взлетов. Я это знаю наверняка.
Господи! И что же меня так тянуло на торжественные клятвы и обещания? Словно я так и норовил сглазить. Накликать беду. Нарваться на крупные неприятности….
Очередную возникшую в разговоре паузу нарушила теперь уже Белка еще одним резким поворотом темы:
— Слушай. Давай возьмем собаку! У меня так давно не было собаки!
«Приехали, — подумал я. — Неужели вездесущий Стив успел окучить и Белку? Да нет, случайное совпадение. Нельзя сейчас спрашивать об этом. Нельзя…».
Услышав советы Чиньо там, в Киеве, я сразу поклялся сделать все наоборот, и вот теперь понял, что не удастся. Моя любимая жена действительно хотела завести собаку, и отказать ей в этом было бы просто жестоко. Да и вообще глупо.
— Бордосского дога, — откликнулся я, не слишком затягивая паузу.
— Нет, — возразила Белка решительно. — Я знаю, что ты всю жизнь мечтаешь о псине размером с лошадь, но такое животное не для города. Где ему тут бегать? Нет, нет, собака должна быть средних размеров, с универсальными характеристиками, то есть никаких крайностей. Ты же знаешь, я люблю не догов и не мопсов, а самых собаческих собак.
— Дворняжек, что ли?
— В том числе, но необязательно. Просто должна быть длинная морда, нормальные уши и полноценный хвост. Например, далматин.
— У Тимофея Редькина был далматин, — вспомнилось мне.
— Кто такой Редькин? — спросила Белка.
— Предыдущий владелец этой квартиры. Нет, далматина брать нельзя, — я решительно подвел черту. — Это значило бы искушать судьбу.
Теперь уже Белка криво ухмыльнулась:
— Все вы сумасшедшие в этой вашей службе ИКС. С Редькиным что-то случилось? Ты был знаком с ним?
— Шапочно, — кивнул я. — Ты его тоже видела, хоть и говоришь, что решительно ничего не помнишь. А случилось с нашим Тимофеем много всякого. Только, знаешь, Бельчонок, это слишком, слишком серьезная история. Давай как-нибудь в другой раз. Сейчас не хочется.
— Не хочешь — не рассказывай, — пожала плечами Белка. — Давай покурим и поедем.
— Давай.
Я закурил еще одну сигарету и отправился путешествовать по квартире, изучая каждый ее уголок внимательно, как сотрудник секьюрити, готовящий встречу важных людей. А Белка пошла в другую сторону и разглядывала что-то свое.
Встретились мы вновь на гулкой от отсутствия мебели кухне, и выяснилось, что Белка так и размышляла все это время о собаках.
— Я придумала, — сказала она, — давай возьмем лабрадора. Прекрасная многопрофильная и очень устойчивая порода. И обязательно сучку. У меня всегда коты — мальчики, а собаки — девочки.
— Отличная мысль, — согласился я.
На самом деле мне было все равно, и, чтобы Белка не заметила этого безразличия, я тут же спросил:
— А кличку-то какую дадим?
— Капа, — мгновенно ответила Белка, словно уже давно, перебрав все мыслимые имена, остановилась именно на этом.