Анри Волохонский – Том 2. Проза (страница 84)
Я встретил его перед самым отбытием в Обетованную. В автобусе. Он был, как всегда, гладко выбрит, свеж, красив, элегантен и моден. Во рту у него оставался лишь один зуб, но юную красавицу он держал под ручку:
— Моя жена… — так представил он мне эту лет семнадцати юницу.
Вскоре он тоже отбыл и сейчас проживает в Чикаго.
Но я отвлекся от прекрасного Тарасюка, которого воображал себе высоким, стройным, тощим, со впалыми щеками и черными длинными усами, которых концы смотрели вверх. На боку у него висели ножны, а на другом боку был спрятан кинжал без лезвия, одна рукоять. И вот, лет через восемнадцать, танцор Валерий Панов, направлявшийся, как и я, в Израиль и намеревавшийся там станцевать написанный мною в виде либретто трагически сентиментальный балет об Исходе, сказал вдруг:
— Придет Тарасюк…
Каково же было мое удивление, когда вместо элегантного дуэлянта предо мною предстал вполне положительный и огрузневший человек среднего роста с приятным лицом, которое, однако, не выражало ничего фантастического. Он тоже ехал туда же.
Здесь естественен вопрос, был ли он евреем. Прямо говорю: в этом я не уверен. Может быть, был. Может быть, был наполовину. Может быть, на четверть. Возможно, даже на одну восьмую. Все это возможно, ничего нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Но ехал он в Израиль.
И приехал. Его назначили не то директором, не то заместителем директора морского музея в Хайфе, но это не вполне совпадало с его основной специальностью, со средневековым оружием. Поэтому вскоре он отбыл в США, где о нем ходят и доходят самые разные слухи. Вот все, что мне известно о знаменитом Леонкавалло Тарасюке[23].
Песни стиляг
Те годы называются «временем первых стиляг», и с тех лет я помню несколько песен, которые напевал Геннадий Иванович Пустошкин. Тогда мы учились вместе в институте, это было чуть позднее.
Впрочем, сначала лучше рассказать случай с Мучей. Пылкая песня на испанском языке появилась, наверное, откуда-то из Южной Америки. В припеве звучало томленье и муки страсти:
что в переводе означает «целуй меня, целуй меня крепко». Текст подвергся неквалифицированному переложению, в котором «мучо» было понято не как наречие «крепко» (словарные значения — много, очень), а как имя девушки Муча. В итоге пели, например, нижеследующее:
Это я к тому, что потребность в чистой лирике была сильна, а петь было нечего. Недавно по радио сообщили о кончине дамы, сочинившей испанские слова песни про Мучу.
Теперь о песнях первых стиляг. Например, такая:
Или вот такая:
Музыка, кажется, чаплинская. Незамысловато, но трогательно.
В те годы можно было хорошо провести время в ресторане гостиницы «Астория». Автор одной из песен вспоминал, как он там «попал в историю» — его хотели поколотить:
а строки припева звучали так:
Тому же ресторану была посвящена еще одна песня:
Таким путем удовлетворялась потребность в чистой лирике. О, Геннадий Иванович! Помнишь ли ты те времена?..
Нужно обратить внимание, что песни первых стиляг сочинялись на знакомую, можно даже сказать, на навязшую в зубах мелодию. В скором времени этим приемом стал широко пользоваться Алексей Хвостенко, а следом и автор этих строк. Как правило, мелодии были иностранного происхождения. Но бывали и исключения. Так, песня «Симпозион» (про стакан-достекан) написана на добытый Хвостенко таежный мотив из репертуара раскольников — семейских Забайкалья:
Но такие песни должны стать предметом особого рассуждения.
Маленькая, суетливая, сутулая была наша учительница пения классе в третьем-четвертом. Прозывали ее Раиса-крыса, которую она внешностью и правда напоминала. Мой сосед по парте написал прямо на парте внятным почерком:
а потом застеснялся и переправил: «Ротко — крыса». Кажется, это Ротко и был.