Анри Волохонский – Том 2. Проза (страница 73)

Слово «пожарище» означает место, где ранее был пожар. Там все выгорело. И в этом смысле Рубрук «спешил упрямо» (!) через тьму и пустоту выгоревших мест. Это первое видимое значение стиха. Однако слово может намекать также на большой пылающий костер, на огромный пожар, на «пожарище», который в этом случае будет противоположен следующей за ним «тьме». В каком же смысле употребляет это выражение Заболоцкий? — В обоих. Поэтому и сам образ двоится, как бы утолщается, становится все более осязаемым.

Здесь же нужно еще обратить внимание на «драму», которая «вставала». Он «спешил» — она «вставала». Снова незаметное с первого взгляда противоположение.

В те дни по милости Батыев, Ладони выев до костей, Еще дымился древний Киев У ног непрошеных гостей.

Начинаются текстологические проблемы. Известно, что Заболоцкий, отсидевши в лагере, был чрезвычайно осторожен в выражениях и уступчив по отношению к назойливым редакторам. Мне кажется, что в оригинальном тексте Киев дымился не «у ног», а «в руках». Тогда оправдываются упомянутые чуть ранее выеденные до костей «ладони». К тому же Киев, дымящийся «в руках непрошеных гостей», представляет собой еще один внутренне противоречивый, самому себе противоположный и распадающийся образ, наподобие уже указанных: гости без приглашения пришли в Киев, а он у них в руках дымится.

В дальнейшем я буду без особых оговорок указывать на похожие события, когда текст представляется измененным то ли при предварительной собственной цензуре, то ли под давлением извне.

Не стало больше песен дивных, Лежал в гробнице Ярослав, И замолчали девы в гривнах, Последний танец отплясав.

Как известно, гривна — это надеваемое на шею, на гриву, кольцо. Однако текст бывает, как в старом издании 1965 года, снабжен следующим примечанием: «Гривны — мелкие монеты, из которых иногда делались монисты». Стало быть, гривны представлены тут вроде гривенников, которые, кажется, и на самом деле изготовлялись из гривен, а «девы в гривнах» имеют надетыми звенящие монисты из этих самых гривенников. Со всем тем «девы в гривнах» могут обозначать и дев, находящихся внутри — гривен или гривенников, — в которых они сначала танцуют и поют, а потом, завершив «последний танец», умолкают: «замолчали — отплясав», или даже дев, ценою в гривну или в гривенник.

А он, минуя все берлоги, Уже скакал через Итиль Туда, где Гоги и Магоги Стада упрятали в ковыль.

Здесь явное изменение первоначального текста. Слово «ковыль» представляет недостаточную рифму к названию Волги — «Итиль». Есть слово «утиль», то есть хлам, вторичное сырье, которое, наверное, стояло в первоначальном варианте, а теперь лишь подразумевается по причине точнейшей рифмы. Остается только догадаться, кого «упрятали в утиль» Гоги и Магоги. Может быть, детей? Сбор утиля и металлолома в те годы мог быть детским занятием. Я имею в виду середину прошлого века.

Да, кстати, «все берлоги», по-видимому, находились тоже в самой реке Итиль, коль скоро Рубрук переправлялся, их «минуя», когда через эту Итиль «скакал». Непонятно только, как он мог скакать через такую широкую реку?

Он гнал коня от яма к яму, И жизнь от яма к яму шла И раскрывала панораму Земель, обугленных дотла.

Здесь явная опечатка или сознательное искажение. Ям — это почтовая станция. Если коня он гнал «от яма к яму», до следующей почтовой станции, то «жизнь» шла не «от яма к яму», а «от ямы к яме». Bо втором стихе «яма» принимает вид женского рода от «яма» в первой строке. Можно только предполагать, кому такое изменение понадобилось. Скорее всего, это просто опечатка, за которой последовала невнимательность корректора. Хотя, с другой стороны, казенному оптимизму как-то не соответствует ход жизни «от ямы к яме», однако речь ведь идет не о наших временах, так что кто его знает…

А выражение «обугленных дотла» требует особого внимания. Говорят: «сгоревшие дотла», а вот «обугленные» — отчетливое новшество.

В глуши восточных территорий, Где ветер бил в лицо и грудь, Как первобытный крематорий, Еще пылал Чингисов путь.

Дикая «глушь» неприметно противопоставляется цивилизованным «территориям», и это подчеркивается действием ветра: «бил в лицо и грудь». А как это: «бил»? Кажется, что дул. Но нет, стоит «бил». В конце поэмы мы еще раз встретимся с этими сочетаниями. А здесь образ раздваивается, появляется «первобытный крематорий», внутренне противоречивое выражение: слово «первобытный» по внешности несопоставимо с «крематорием», но так как за ними следует пылающий «Чингисов путь», все приходит на вид в обыденную рацею. И тут обращаешь внимание на до идиотичности точную рифмовку: «грудь» — «путь» и «территорий» — «крематорий». С одной стороны «лицо и грудь», в которые бьет ветер, а, с другой, такие, казалось бы, инфантильные рифмы. Странно.

Далее необходимо обратить внимание на нижеследующее двустрочие:

Еще раскачивали ели Останки вывешенных тел.

Мертвые «тела», трупы повешенных на елях, это уже останки. Однако употребляемые Заболоцким выражения таковы, что в этих «останках» слышатся еще и «остатки вывешенных тел», и картина приобретает на заднем смысловом плане комичную чудовищность.

Рубрук слезал с коня и часто Рассматривал издалека, Как, скрючив пальцы, из-под наста Торчала мертвая рука.

«Рассматривал издалека» — это что-то новенькое, особенно если «часто». И если занятное такое предстает зрелище: «мертвая рука» торчит, скрючивая пальцы.

Попарно связанные лыком, Под караулом, там и тут До сей поры в смятенье диком Они в Монголию бредут.

Тут, конечно, отразились собственные впечатления поэта о заключении его в лагерь. Мы знаем, что этот лагерь находился еще дальше к востоку, за Монголией, где-то на Амуре. Но чем объяснить, что бредут эти люди в «смятенье диком»? Не тем ли, что взяты под караул они были внезапно и беспочвенно, как и сам Заболоцкий? А выражение «связанные лыком» напоминает слова не лыком шит, относимые к лицам хитрым и опытным. Тех же, кто не таков, легко привести в дикое смятенье. Однако есть в русском языке еще одно выражение с лыком: лыка не вяжет, и употребляется оно по отношению к ничего уже не соображающим пропойцам. А в тексте так и стоит: «Попарно связанные лыком». Так что можно поразбираться, кого же, собственно, подразумевал поэт.

Оставим в стороне описание «наброска шестой симфонии чертей», исполняемого монгольским экспедитором на бычьей шкуре при помощи бича, каковой набросок, словно «ржанье лошадей», врывается «в жужжанье втулок и повозок». Рассмотрим лучше следующий чуть далее портрет этого самого монгола:

Сегодня возчик, завтра воин, А послезавтра божий дух, Монгол и вправду был достоин И жить, и пить, и есть за двух.

В начале тут идет ироническая параллель догмату о триединстве: возчик, воин и божий дух. А чуть далее следует уразуметь явное ослабление художественного рисунка по цензурным соображениям. В оригинале стояло, скорее всего: «И жить, и жрать, и срать за двух». С последним глаголом аллитерирует начало следующей строфы:

Сражаться, драться и жениться На двух, на трех, на четырех — Всю жизнь и воин и возница, А не лентяй и пустобрех.

Троичность монгола преобразуется как бы в двоичность (жить, жрать и т. п. за двух), затем размножается до учетверенности (жениться… на четырех) и, наконец, возвращается в прежнюю двойственность: «и воин и возница», подкрепленную противопоставлением: «А не лентяй и пустобрех».

Последующие иронические восхваления поэтому выглядят вполне естественно:

Глядишь — и Русь пощады просит, Глядишь — и Венгрия горит, Китай шелка ему подносит, Париж баллады говорит.

Это монголу — «Париж баллады говорит».

И даже вымершие гунны Из погребенья своего, Как закатившиеся луны, С испугом смотрят на него!