Анри Волохонский – Том 2. Проза (страница 20)
Проехало.
Товарищ Куроедов из Отдела Вероисповеданий и Культов выражал суровую озабоченность. — Был. Точно. Есть такой товарищ Куроедов.
Начальник Ползункового отделения беспартийный Антип Змеесухов проходил по инерции. Но вот Вовк Бельмо и Лев Клеймо из Приднепровья, приславшие экстракт своих чувств на двух листках в клеточку из ученической тетради старших классов, глядели ненатурально. — Эх, скинем.
Добровольный союз охотников «Наша Свора» сообщал, что я действую по чьей-то указке. Сорок три подписи. — Кто проверит?
Двухсотпятидесятишестилетний долгожитель Хакраб Омарович Ибнабуев из горного аула Шайтанское от имени маленького народа, входящего в большую братскую семью, не одобрял меня так невинно и лапидарно («Покойник — нехорошо»), что я не стал тревожить его седин: все равно памяти у старика никакой.
Тренер-испытатель кентавроводческой фермы Лось еще не имел возможности лично ознакомиться и требовал сурово покарать. — Вот! Это нужно не забыть. Лось. Очень хорошо.
После Лося я спокойно пропустил фантастическую «дочь четырех матерей и самое мать двоих детей», которая от имени всего созидательного труда властно требовала, а заодно — опять же ничего не читавших, но все знавших — нерожденных младенцев Зою Витальевну Семихвостную и Свету Пупчакову, присоединивших свой неслышный, но гневный голос к призывам той матери. Сюжет был больно противный. Потом Ян сказал бы, что их мнение узнали через энцефалограмму как-нибудь.
Честный врач-психиатр кандидат медицинских наук Гурия Бесстыдных компетентно сомневалась в моей умственной полноценности. Это было как раз в порядке вещей.
Жильцы одной и той же коммунальной квартиры Полиповы и Коральские вытащили свои слежавшиеся тела из общих ожиревших алюминиевых кастрюль, чтобы через радиостудию во всеуслышание указать мне мое подлинное место. С пленки доносились негодующие звуки Полиповых и вздохи Коральских.
Академик Хелицер Гермогенович Троемощенко нашел возможным уделить несколько минут драгоценного времени, чтобы укорить меня в отсутствии лжи и исторической правды и поставить воспроизведенную офсетной печатью кривенькую подпись. — Не придерешься.
Пенитенциарная система выступила списком: прокурор — Удушьев, следователь — Заушьев, адвокат — действительный член коллегии адвокатов адвокат Щипзагер, народные заседатели — Пырина, Филина и Сипова, народный судья — Голорезов, исполнитель — Самсон Палач. Все они добивались ответа, на каком основании я позволил себе, а счетно-выборная комиссия по выбору народных судей и народных заседателей в лице своего председателя товарища Фальшивчик — та, напротив, очень хотела бы знать, кто позволил мне. — Это была явная липа, но — где ты их подловишь? Сами переоденутся и в судей, и в кого угодно. Все же я спросил:
— Какая там фамилия была у палача?
— Какого палача? Ошибаетесь! Не было там палача. И быть не могло: палачей не существует, — сказал Ян. — Но это несущественно. Важно, что вас осуждают.
— Разумеется. Только почему там написано: «Исполнитель — Самсон Палач»?
Ян Янович засмеялся и потер ручки.
— Ах, исполнитель… Исполнитель — это исполнитель эстрадных песен. Чешская фамилия. Только не Пала́ч, а Па́лач. У чехов это бывает. Помните — не Свобо́да, а Сво́бода, президент там такой был. А вы испугались? Вот видите — не нужно, не нужно на нас клеветать.
Я разозлился и сунул-таки ему под нос бессмысленную дочь пяти матерей:
— Что это еще за чепуха, Ян Янович? Такого быть не может.
Ян поморщился и не отвечал. Я развертывал дальше:
— У вас плохо работает аппарат, ваши делают ошибки. Дочь пяти матерей — кто в это поверит?
Ян еще подумал и вывернулся, хотя и с некоторым напряжением:
— Там имела место филиация. Она хочет сказать, что ей знакомы чувства привязанности к близким. В отличие от вас. Простая женщина, говорит как умеет. Заметьте, при этом и она тоже нашла для вас слова осуждения. Да. Вы не извращайте. Вот тут еще… матрос с баржи «Захребетное», порт приписки Тюва-Губа, скажете — нет такой баржи? Нет такой губы? Или рядовой И. Н. Кубенко с погранпоста Подлежалово Енского участка, он тоже негодует. Против вас! Смотрите!
Я посмотрел. Работники гематогенового цеха Сосонко, Прозрачная и Упыревич в борьбе за сосуществование не находили слов, что немудрено, по причине их явной стилизованности под ультразвук. Но отрицать присутствие в мире материальных предметов товарищей Ядова и Чертихина из редакции «Наука и религия» не было решительно никакой возможности. Никак мне было не проверить и Никколса Гноума Коболда, осудившего меня от имени Левого конгресса левых сил за рубежом за то, что я нахожусь во власти. И оторвавшегося от домино пенсионера Пахорукова, давшего достойную отповедь, я не мог ведь честно отринуть. Также и литературоведов-критиков Гебовского и Чековского, патетически вопрошавших, как это я смею использовать прекрасный правдивый наш русский язык для враждебного злопыхательства. Я начал выходить из себя и вышел бы, и упал бы в собственных глазах, если бы не простая легкая мысль, которая внезапно осенила мою замороченную неистовой работой голову. Мысль взвилась стрекозой, села на графин, и я залюбовался, как она крылышками причудливо перебирает, поворачиваясь на стекле. Хотел уже стряхнуть обличительную продукцию обратно Ян Янычу в портфель, но мои тихие игры со стрекозой не остались невидимыми ему.
— Вот, это еще. Познакомьтесь, — он указал на конверт с «говорящим письмом». На конверте машинописью значилось: «Дочь геолога Наташа Скулоскальская, поселок Усть-Харибда».
— Усть-Харибда… Где это?
— Отсюда не видно. Вы послушайте, послушайте.
Я включил. Минуты полторы ничего не было. Потом раздался мерный нарастающий гул многих стихий.
— Они там трудятся в исключительно тяжелых условиях, — вздохнул Ян Яныч.
Сквозь продолжавшийся гул пробился вдруг лай не менее чем дюжины ездовых собак, что-то похожее на высокий пронзительный голос с неразделившимися жуткими словами — долгое, стонущее, жалобное, тоскливое, грозное…
— Хотите поехать в Усть-Харибду?.. Хотите лично встретиться с… Наташей? С Наташей Скулоскальской?.. Кстати… Вы уж извините — ах — бывает — сами понимаете — опечаточка тут на конверте. Не Скулоскальская, а Скилоскульская. Два «л» в первом слоге: Скилла Скульская. Хотите съездить?
Он смотрел на меня ледяными глазами, весь откинувшись внутрь.
— Почему же она Скульская? — спросил я, сам немного похолодев. Ян глянул на меня, как на дурака.
— Скулит потому что. Вот и Скульская. Все время скулит.
— Позвольте, Ян Янович. А как отчество Наташи?
— Ах, какой Вы дотошный. Скажу, скажу. Есть у ней и отечество, и отчество. Э-э-сс-тф-пф-…-ановна… Наталья Епифановна Скилла-Скульская. Да. Наталья Степановна, если угодно. (Оба отчества Наташи он произнес как-то шепеляво: послышалось не то Пифоновна, не то Тифоновна, не то вовсе — Титановна)…Удовлетворены? Надеюсь, ваш интерес к именам ныне вполне насыщен?
Я взял себя в руки.
— Но тут же написано: «Дочь геолога». Это как — тоже опечатка?
— Нет, почему опечатка? Наташин папа — геолог. Кто же еще? Специалист по недрам. Точнее — по магме. Работает в необычайно трудных условиях. Большую часть времени — там. (Ян показал пальцем вниз). И Вы, предупреждаю, на нас не…
Тут я его перебил.
— И что же — он вам, Ян Янович, отчеты шлет?
— Личные письма, — последовал сухой ответ. — Я, конечно, знал заранее, что гнев народа не произведет на вас впечатления. Я, собственно, хотел только продемонстрировать наши возможности.
Ян сам сгребал все в портфель. Он еще раз глянул на меня исподлобья. Первый круг был окончен, это было ясно, но ложное чувство подтолкнуло меня на неверный шаг.
— Подождите, подождите. Вы говорите: гнев народа, но, судя по последнему письмецу, а также по лемурам из шахты номер восемь, бригадир тов. Жук и еще эти — как их — «лярвы Привокзального района города» — речь идет ведь не совсем о народе, скорее, о Народииле, так ведь?
Ян заулыбался совсем как бы ласково.
— Что же вы, дорогой, придираетесь? Или философию не учили? Это же ведь как подлежащее и сказуемое. Народиил, конечно, Народиил. Он — наше подлежащее. Первоисточник гнева народа. Не так ли, а? Вроде как энтелехия и экзистенция. Ну — что еще? Что-нибудь тревожит?
— Да вот то еще, что кентавры ваши меня беспокоят.
— Что за кентавры? — Ян сделал вид, будто не понимает. — Где кентавры?
— Ну, Лось. Была тут заметка. Тренер-испытатель кентавроводческой фермы Лось. Который требовал сурово покарать.
Ян порылся в портфеле, опять делая вид. Потом поднял на меня глаза, посмотрел прямо и сказал раздельно и четко:
— Вы ошиблись. Никакого Лося не было. Не-бы-ло.
Очевидная нарочитая ложь заставила меня разгорячиться.
— Как так не было?! Вы прямо на глазах передергивате! Вот тут лежала заметка! Дайте портфель!
— Портфель? Пожалуйста, держите, — усмехнулся Ян Янович и протянул мне портфель, любезнейше даже его передо мной распахнув. Я стал нервно перебирать клочки бумаги, свертки, «говорящие письма».
— Вот. Вот оно. Лось. Тренер-испытатель… «Хотя наш коллектив еще не имел возможности лично ознакомиться…» А вы — не было!
Ян опустил глаза под стол, едва не хохоча.
— На дату, на дату гляньте, дорогой мой! Там же написано: «Еще не имел возможности». Читать надо, читать. Что же вы не читаете? Я же сказал: не было. И правду сказал: не-бы-ло. Но бу-дут!