бестелесным звуком
безносым придыханием
одними согласными — даже не «А»,
которые не звенят
не мычат будто они микроскопические быки
не свистят пастухами когда те зовут на солнце собак
не шипят словно набравшие в рот воды хамелеоны
не цокают
не чавкают
не чмокают
не щебечут в паутинах тысяч мелких птах
не рычат
не горланят
не улюлюкают
но никогда не умолкают —
такими голосами странно повествуем мы о Гармонии:
Медведь Гармонии
Игуана Гармонии
Симония Гармонии
О голубые валькирии!
Где парите вы — стихии ветра ледяные наяды?
Какие меры ныне распахнуты
под вашими безголосыми крыльями
пустых пернатых пропорций?
Так несется стая та в безоблачном воздухе —
треугольник белокрылатых валькирий трезвучий
Мы же
поставим себе на голову
ледяной котел с кипящей вареной валькирией
готовой гамадриадой пня охладелого огонька
и, поумнев на глазах, поразмыслим о прозрачной
судьбе египетского их треугольника,
с тем, чтобы вновь (в духе охладевшей мысли октавы)
пробубнить названия его имен
оседающих на ледяные столбы оскаленных башен
нашей белой памяти
словно бы иней полета валькирий.
Дзинь-дзен
Чего не постигнуть уму
то превзойдем бормотаньем.
Но не забудьте выгнать из дома ворот души своей колоратурную потаскуху!
Комментарий:
Так вот:
двенадцать костей составляют скелет
белой совы — Гармонии.
И белый как смерть, как скатерть,
ни в чем не повинный, ничего не соображая,
дудит он в дудку своего темного души скрипача.
Он тихо приговаривает:
Три стороны египетского треугольника, того, который из веревочного круга о двенадцати узлах,
3:4:5
суть не что иное как минорный аккорд резворукой белоликой голубоглазой розовощекой простушки Европы, или, повторяя его «3» как октаву:
4:5:6
Она только и может, что радоваться да рыдать, но и этого кажется ей немало.
Где уже нет одного, там дева — два смотрит избытком.
Здесь стоит немедленно упомянуть, что кости наших собеседников, освистанные ледяными ветрами синих валькирий, омытые грозовыми разрядами и осадком туманной росы, согретые жаром подпрыгивающих вокруг гурий, опаленные пламенем убеждений числительной зависти, стали мало-помалу рассыпаться, сияя постепенно все заметнее в черной темноте.
Это из них выходил фосфор —
испарялся желто-зеленый дымок
— Нас могли убедить, —
шелестел дымок более ветхого, —
честные ученые люди,
будто бы всякий свет
это такой мелкий звук
вроде неслышного писка,
поэтому я думаю, 
