Анри Волохонский – Собрание произведений. Т. III. Переводы и комментарии (страница 18)
Но я люблю Вас совершенным чувством и держусь за Вас крепко, а утрать я Вас без надежды (как и случилось, я полагаю, если бы можно было потерять то, чего никогда не имел), все равно не уйду от Вас никуда и, как Голубь своей Голубице, никогда не изменю. Ведь этот Голубь, когда теряет подругу, навсегда отказывается привязаться к другой. Поэтому до сих пор во мне еще едва теплится надежда, хотя и слабая, что, поскольку он за Вас не держится, а я держусь, Вам суждено его потерять, но не меня, сообразно природе Обезьяны. И я подчеркиваю, что держусь за Вас и не оставлю Вас ради другой.
Даже если случится, что другая дама, меня желая, станет вести себя так, словно я ей любовник, все равно ей не заставить меня отстать от любви к Вам, как это случается с Куропаткой. Ибо когда она отложит яйца, приходит другая Куропатка и их крадет, высиживает, а потом ухаживает за птенцами, пока не вырастут. Но выросши и научившись летать среди других птиц, если услышат они призывный крик своей действительной матери, то узнают ее голос, и ложную мать, которая их вскормила, оставят, а пойдут к настоящей, и это на всю жизнь. Насиживание и уход следует сравнить с тем, что обнаруживается в любви, а именно при этом чувстве увлекают и держат. Ведь яйцо не живет, когда отложено, и лишено жизни, пока не насижено, так и человек, увлеченный любовью, словно бы мертв и не оживает, пока не станет любовником. Поэтому я говорю: коль скоро Вы меня отложили (то есть увлекли), нет дамы, которая, насиживая (или любя), меня бы не утратила. Нет дамы, которая умела бы помешать мне в узнавании Вас, чтобы быть Вашим вечно, следуя за Вами все дни моей жизни. И потому я говорю, что, поскольку я Вас не оставил бы ни одной из женщин ради и оставил бы всех женщин ради Вас, это означает именно, что я за Вас держусь, хоть Вы меня и не держите. Сдается мне, что я и есть та Обезьянка, которую Вы закинули себе за плечи и утратить не можете. Отсюда проистекает слабая тень надежды, что я сумею остаться с Вами до конца! Но ожидание весьма опасно для моего яйца. Ибо яйцо, которое Вы отложили, может ждать насиживания столь долго, что рискует остаться без зародыша. Ведь зная ту истину, что хоть я говорил о какой-то другой Куропатке, которая украдет яйцо и высидит, мне никого не найти, кто бы высидел мое яйцо. Я так говорю не потому, что хотел бы отыскать кого-то, нет, но я уже нашел некое лицо, которое говорило: «Глупа будет та, что вложит свое чувство в Вашу душу. Вы содержитесь в очень строгом заключении. Она потеряет все, что могла бы вложить в Вас». И случалось, подобное утверждение или ему равноценное делалось многими дамами – такими женщинами, которые с радостью бы меня удержали, кабы не опасались, что я должен буду оставить их, услыхав голос моей истинной единственной матери.
Но поскольку так получается, что ни Вы, ни кто иной не хочет это яйцо высидеть, оно из-за долгих отлагательств может быть утрачено. И оно давно бы уже погибло, если бы не малая доля утешения, которую я извлекаю из восстановительных сил и радости сердца, естественным путем приходящих ко мне, из коих черпаю я поддержку, как оно случается с яйцом Страуса, оставляемом этой птицей по отложении в песке, а она на него снова и не посмотрит. Но солнце, этот общий источник тепла, греющий все сотворенное, насиживает яйцо в песке, и оно оживает, а никаким иным способом высижено оно не бывает. Потому я, который являюсь яйцом, снесенным никем, говорю, что легко мог бы погибнуть без малого веселья в сердце, меня поддерживающего и подобного солнцу. Ибо это всеобщее благо, которого долю имеет каждый сообразно тому, что определил ему Бог.
Но нет тепла столь естественного, как под крылом у матери, и корма так же полезного для младенца, сколь ценно ему материнское молоко. И если вы пожелаете выкормить меня, о моя милая, желанная, возлюбленная матушка, я буду Вам таким же добрым сыном, как юные Аисты и Удоды – своим родительницам. Ведь то же время, которое Аисты тратят на уход за птенцами, употребляют Аистята, ухаживая за матерью, когда станут взрослыми, как и молодые Удоды. Ибо, оставаясь в старом оперении, птица-мать сама собой, как другие птахи, не линяет, но прилетают юные Удоды и своими клювами выщипывают прежние перья, а потом они заботятся о ней и кормят, пока не вырастут новые. И они тратят то же время, хлопоча и питая мать, что употребила она, когда их высиживала. Милая желанная матушка! Я с радостью стану Вам добрым сыном. Ибо если бы Вы захотели высидеть меня и вырастить, то есть удержать в Вашей любви, как уже объяснено выше, что откладывание яйца есть захват влюбленного, а насиживание – это когда его удерживают, так знайте: все, чем истинный влюбленный мог бы доказать свое чувство, сделал бы для Вас я.
Но если Вы не цените мои заботы столь же высоко, сколь свои собственные, и если Вам кажется, что я не вознаградил бы Вас достаточно за любовь Вашу, отдав Вам мою, я отвечаю: не существует ничего такого, чего не уравняла бы любовь. Ведь в любви нет ни холма, ни долины. Любовь едина как море без волн. Поэтому Поэт из Пуату говорил:
И от Овидия дошло до нас:
А Поэт из Пуату, следуя в том Овидию, так высказался:
А еще некто со своей стороны сказал:
имея в виду, что поскольку она выше, а он ниже, ей следует двигаться вниз, а ему вверх, чтобы стать заодно. Это равенство имеет причину:
Итак, я говорю, что если б Вы хотели нашей взаимной любви, это была бы одна и та же любовь – моя к Вам и Ваша ко мне, и та и эта из того же источника. А потому Поэт из Пуату сказал:
Почему и я говорю: поскольку все едино, я воздам Вам столько же, сколько получу от Вас. Ибо хотя сейчас я хуже Вашего, если б Вы меня любили, Ваше чувство вздымало бы меня все выше и выше, пока я не достиг бы Ваших мест и достоинств.
Оттого мне кажется, что я мог бы стать для Вас таким же достойным сыном, как Аисты и юные Удоды по отношению к своим матерям. Но сдается, что гордыни у Вас поболе, чем было бы мне в пользу, а она рядом с любовью существовать не способна. Вам следует ее сломать и отбросить, как делает Орел, когда его клюв вырастет до того, что клевать уже не может, – он этот свой нос ломает, а потом заново заостряет на самом твердом камне, какой только отыщет, – или не насладиться Вам радостью любви. Клюв Орла указывает на гордыню, которая любви препятствует. Он ломается, когда владетель сам себя уронит до того, что отопрет крепость, защищающую сущий в ней язык ради всеобщего признания и чести дарования.
Но некоторые отпирают ее неправильным способом. Они продолжают скрытничать, когда должны бы стать откровенными, а утешение находят в том, чтобы отыскать неважно кого, ему доверяя и вольно с ним болтая. И я говорю, что это значит ломать клюв неверным путем. Они подобны Кокодрилу. Ибо все существующие существа, которые едят правильно, двигают ради жевания нижней челюстью, верхнюю же держат неподвижно. Но обратным способом ест Кокодрил. У него недвижима нижняя челюсть, а верхней он жует. Так оно и с разговорами о любви. Ведь говоря о ней тому, кто ее непременно должен скрывать, двигают нижней челюстью. Кто же скроет любовь искусней, чем любовник? Никто, ибо так ему лучше. Но говоря о ней в этом мире еще кому-то, двигают челюстью верхней. Нижняя челюсть, поскольку она внизу, указывает на скрытое, а верхняя, будучи вверху, обозначает раскрываемое. И подобно Кокодрилу, питающемуся извращенным способом, когда он двигает верхнюю челюсть, держа нижнюю неподвижной, женщина, болтающая о своей любви с кем попало, только не с влюбленным, а от него все скрывающая, неверно ломает клюв.
Ведь лишь немногие разборчивы в различении доверенных лиц в своих разговорах. Мужчина может изображать из себя образец верности, при этом предательски кусаясь, а с другой стороны (и чаще!) тот, у кого нет намерения выдавать, не знает, как быть скромным, говоря о Вас с другими, ибо скромны и откровенны не были с ним Вы сами. Эти люди сходны с Драконом. Ведь Дракон не язвит кого попало, но отравляет легким прикосновением языка. Так и делают иные мужи. Они распространяют сведения о Вас столь же легко, сколь сами были осведомлены Вами.
Всякий, кто хотел бы уберечься от этого Дракона, должен вести себя как Слон. Ведь Слон по своей природе не боится никакой твари, кроме Дракона. Но с ним у Слона взаимная ненависть. А потому, когда у самки Слона подходит срок, она погружается для родов в воды Евфрата (это река в Великой Индии), ибо огненная природа Дракона не выносит влаги, если же Дракон нападет на Слоненка, то оближет его и отравит. И сам Слон тоже наблюдает у воды на берегу, опасаясь Дракона.
По-моему, те, кто так поступает, могут о Драконе не думать. Ведь рождение означает продолжение любви. И про Куропатку уже говорилось, что когда дама удерживает любовника, тот человек становится ее младенцем. Всякий, таким образом родивший в воде, не должен заботиться по поводу Дракона, ибо вода означает предвиденье, поскольку поверхность ее зеркальна. Почему и Голубка охотно сидит на поверхности вод – ведь когда налетает Ястреб, его тень на границе сверкающей влаги предупреждает мирную птицу, и у нее есть время, чтобы в безопасности скрыться. Вот поэтому я говорю, что предвидящие, то есть те, кто пребывает на страже в отдалении от всех, могущих навредить, хорошо сидят на поверхности вод. Это и значит, что вода есть предвиденье. Оттого, если хочет «она» оборониться от Дракона, пусть рожает в воде, или, что то же, если она хочет скрыть любовь, пусть удерживает возлюбленного с такою предусмотрительностью, чтобы чрезмерные отсрочки не привели его в отчаянье и не принесли вреда, явив видимые иным признаки любви, и чтобы, с другой стороны, ей самой не понадобился кто-то такой, кто стал бы ее утешать, а она бы с ним о том еще и развязно шутила. Каждый способный предвидеть не должен бояться разоблачений. А кому доверять – дело неясное, и если некто желает защититься от зла, пусть хранит себя от всех. Ведь отступник и предатель вполне способен представить лучшие подтверждения своей преданности. Сам я меньше всего доверяю тому, кто дает превосходные удостоверения истинности речей. Если нужны эти неимоверные усилия, чтобы верили, значит, знаемого следует опасаться, и этим хотят воспользоваться.